Внутренний рассказчик. Как наука о мозге помогает сочинять захватывающие истории

Время от времени подлинная действительность будет показывать нам зубы. В окружающей среде произойдет нечто такое, чего наши искаженные модели никак не могли предсказать, а следовательно, с чем не смогут справиться. Мы попытаемся упорядочить хаос, но поскольку это изменение нанесет точный удар по конкретным недостаткам нашей модели, мы потерпим неудачу. Нас начнут раздирать противоречия. Мы правы? Или все-таки существует вероятность, что мы ошибаемся? Если это глубокое, основополагающее для нашей личности убеждение окажется ошибочным, то кто мы тогда такие, черт побери? Главный драматический вопрос поставлен. История началась.

Выяснить, кем мы на самом деле являемся и кем нам нужно стать, означает принять вызов, брошенный историей. Хватит ли у нас смелости, чтобы измениться?

Сюжеты историй и сама жизнь ставят этот вопрос перед каждым из нас.

То, как мы воспринимаем людей вокруг себя, — последствие нашего прошлого и, с удручающей частотой, наших личных травм. Мы буквально не замечаем того, что игнорируется нашим мозгом. Если он направляет наш взгляд только на неприятные для нас вещи — только их мы и увидим. Если он рассказывает скрепленные причинно-следственными связями сказки о насилии, угрозе и предрассудках про, в сущности, безобидные вещи, то мы примем их за чистую монету. Таким образом, галлюцинаторная реальность, в центре которой мы живем, может резко отличаться от реальности человека, стоящего рядом с нами. Все мы существуем в разных мирах. Ощущаем ли мы этот мир дружелюбным или враждебным, в значительной степени зависит от того, что произошло с нами в детстве. По словам Принcтейна, «наш мозг в определенной степени непрерывно опирается на эти первоначальные воспоминания, датированные старшей школой, а мы этого даже не осознаём».

Негативные детские воспоминания вредят нашей способности контролировать людей вокруг. А для нас, одомашненных существ, другие люди — это самое важное. Все значимые персонажи истории будут испытывать подобные проблемы. Может показаться, что некоторые виды художественной литературы обходятся без таких персонажей — Индиана Джонс или, например, герои приключенческих историй о войне, вроде «Браво-два-ноль» Энди Макнаба, скорее сосредоточены на попытках контролировать физический мир, нежели социальный. Но даже им в конце концов придется схватиться с противоборствующим разумом — будь то в виде злодея или их собственного беспокойного, бунтарского подсознания.

Поскольку мы получаем первичные травмы, когда наши модели еще только строятся, проблемы, к которым приводят эти травмы, становятся частью нашей личности, усваиваются нами. Дальше приступает к работе повествование с его механизмами самооправдания и героизации, убеждающее нас, что мы не предвзяты или не ошибаемся — мы правы. Мы повсюду видим доказательства, подтверждающие правоту этого ложного убеждения, и отрицаем, забываем или отклоняем любые контраргументы. Всякий новый опыт как будто подтверждает нашу правоту. Мы вырастаем, выглядывая из этой неисправной модели мира, которая ощущается абсолютно ясной и реалистичной, несмотря на ее искривления и трещины.

Мы с охотой позволяем сильно упрощенным повествованиям обманывать нас, с ликованием принимая за правду любую сказку, в которой мы играем роль добродетельных героев, а другие превращаются в шаблонных злодеев. Мы можем распознать, когда находимся в плену обмана. Если все хорошее связано с нами, а все плохое — с ними, значит, наш мозг-рассказчик запустил свое беспощадное колдовство на полную катушку. Нам пытаются продать историю. Реальность редко бывает настолько простой. Такие истории соблазнительны, потому что наш мыслительный процесс, героизирующий действительность, твердо намерен убедить нас в том, что мы обладаем высоким моральным достоинством. Они находят оправдание нашим примитивным племенным импульсам и искушают нас, предлагая поверить, что даже в своей ненависти мы святы.

Как и в случае наших родственников шимпанзе, мы естественным образом начинаем сопереживать таким аутсайдерам. По всей видимости, такова общая черта нашего героизирующего восприятия: мы склонны ощущать себя людьми с невысоким статусом, при этом втайне обладающими навыками и характером, заслуживающими куда большего. Я предполагаю, что именно поэтому в начале историй мы с такой легкостью отождествляем себя с героями-аутсайдерами, а затем радуемся, когда они получают свою заслуженную награду. Дело в том, что они — это и есть мы.

Специалисты в области эволюционной психологии утверждают, что мы стремимся к двум вещам : сходиться с другими людьми для того, чтобы понравиться им и не прослыть эгоистичными членами племени, и при этом стараться обходить их во всем, чтобы занять доминирующее положение. Людям свойственно устанавливать связи и доминировать. Само собой, эти импульсы зачастую несовместимы. Стремление поладить с другими людьми и одновременно главенствовать над ними? Звучит как бесчестный, лицемерный и предательский подход, нечто в духе макиавеллизма. Этот конфликт лежит в основе человеческого существования и рассказываемых нами историй о нем.

Доминирование над другими приносит определенный статус, стремление к которому свойственно всем людям . Психолог Брайан Бойд пишет, что «люди по своей природе неистово стремятся к статусу: все мы неустанно, а порой и неосознанно предпринимаем попытки впечатлить свое окружение и тем самым улучшить свою репутацию, равно как и оцениваем положение остальных» . И мы действительно нуждаемся в этом. Согласно исследованиям, «субъективная оценка благополучия человека, его самоуважение, физическое и психическое здоровье, по-видимому, зависят от статуса, присваемого ему остальными» . Для того чтобы управлять своим статусом, люди «участвуют в различной целенаправленной деятельности». Эта неутолимая жажда повысить статус лежит в основе самых благородных намерений и стремлений в нашей жизни.

Истории сжимают время. Полутора часов бывает достаточно для того, чтобы описать целую жизнь, не оставив при этом ощущения недосказанности. Секрет притягивающего внимание диалога заключается именно в сжатии времени. Слова персонажей должны звучать одновременно правдоподобно и осмысленно, предоставляя мозгу богатую информацию для создания моделей реальности. Речь должна быть напичкана значимыми фактами, чтобы ее с жадностью проглотили читатели и зрители, чьи гиперсоциальные мозги незамедлительно примутся выстраивать модели сознания вымышленных персонажей.

Жуткая и при этом увлекательная правда человеческого существования заключается в том, что никто не знает ответа на главный вопрос, если задаться им в отношении самого себя. Мы не знаем, почему совершаем поступки, которые совершаем; почему чувствуем то, что чувствуем. Мы конфабулируем в попытках понять причины депрессии, или когда обосновываем наши нравственные убеждения, или когда объясняем, чем нас зацепила любимая мелодия. Нашим самоощущением мы обязаны весьма ненадежному внутреннему рассказчику . Нас заставляют поверить, что мы полностью управляем собой, что мы действительно знаем самих себя, но это не так.

Вот почему жизнь иногда превращается в изматывающую борьбу, а мы разочаровываем сами себя необъяснимыми и саморазрушительными выходками. Вот почему испытываем шок, когда неожиданно произносим нечто незапланированное. Вот почему замечаем, что браним себя, ободряем или восклицаем: «О чем я вообще думал?!» Вот почему приходим в отчаяние от самих себя, вопрошая, научимся ли когда-нибудь на своих ошибках.

Мы внимательно всматриваемся. Кто этот человек, что ведет себя таким образом? Вопрос возникает каждый раз, когда события сюжета проверяют протагониста на прочность и вынуждают его принимать решения.

Размышляя об этом вопросе, читатель или зритель, вероятнее всего, будет ощущать себя вовлеченным в повествование. Если же этот вопрос не возникает и не проливает свет на драматические события, читатель или зритель может отдалиться или даже заскучать. Если и существует ключевой секрет сторителлинга, то, я полагаю, он заключается в ответе на этот главный вопрос. Кто этот человек? Или, с точки зрения самого персонажа, — кто я такой? Этот вопрос определяет драматургию; это ее жар, электричество, сердцебиение.