Линдт и Шпрюнгли

Это ведь всегда что-то особенное —открывать один из толстых
кожаных переплетов и, шурша, переворачивать первые страницы, форзацы, как называл их отец, на которых еще мало что написано, и добраться до начала истории.

Терпения тебе, мальчик мой. Пусть и глубоко оно спрятано в душе у нас, как сокровище

Мне-то, аптекарю, ваше здоровье невыгодно,

Он глубоко вздохнул, распахнул дверь и вышел на улицу, унося с собой угрызения совести

— О, как это было бы прекрасно, – вздохнула Катарина, – мы с тобой в Голландии, на берегу моря. Если бы мы снова были молоды и у нас не было бы трех детей, кондитерской и шоколадной фабрики. И если бы твоя мама не была так больна. Всё против этой поездки.

— Я насчитал только четыре причины

— Но я же… – Аннарёзли запнулась.

— Что?

— Ничего особенного, – тихо проговорила Аннарёзли. – Так, никто и ничто.

И она в смущении упаковала для Луизы четыре булочки с грушей, хотя художница и не просила.

— Ха, ну ты странная, – возразила Луиза. – Я тебя вижу, слышу и могу потрогать. Замечаю, как ты краснеешь, особенно когда я тебе в глаза гляжу, я могу измерить твои пропорции, в уме конечно. Стало быть, ты кто-то, ты есть, иначе я бы всего этого не смогла.

— Нечего стыдиться, – отвечала фрау Шпрюнгли, – человек не машина. Он умеет думать и чувствовать, а порой мысли вдруг начинают ходить по кругу, тогда и голова идет кругом.

Рудольф ждал. Чего, собственно? Может, увидеть еще раз красивую невесту, попрощаться и отпустить ее из своего разбитого сердца

Отец был серьезен, с неизменно угрюмым выражением лица, которое, казалось, оберегало его от любых сюрпризов, и дурных, и добрых

В последний раз он взглянул на Катарину, и она одарила его невыразимо милой улыбкой, улыбались при этом и ее глаза, темные и блестящие, как спелые вишни

Мурашки побежали по спине, и ему вдруг показалось, будто Катарина играет хоть и веселую мелодию, да только как-то грустно. Так грустно, что прямо плакать захотелось

имелись книжки, благочестивые и не очень, если полистать. Это ведь всегда что-то особенное – открывать один из толстых кожаных переплетов и, шурша, переворачивать первые страницы, форзацы, как называл их отец, на которых еще мало что написано, и добраться до начала истории

Рудольф откинул волосы со лба и зажег вторую свечу: каракули Флюкигера приходилось разбирать с большим трудом и скорее догадываться, что он написал. Возраст тут ни при чем, все дело в профессии. Рудольф в своей жизни не встречал ни одного доктора или фармацевта с разборчивым почерком. Как видно, их уже в университетах учили писать каракулями.

Ей-богу, чем больше ешь, тем больше мучает голод. Так бы целыми днями и ел. Рай — это, должно быть, такое место, где можно есть когда угодно и сколько влезет. Как в Волшебной стране. Не надо ему в раю ни сада, ни пения, ни арф, ни даже ангелов, только бы поесть вволю.

каракули Флюкигера приходилось разбирать с большим трудом и скорее догадываться, что он написал. Возраст тут ни при чем, все дело в профессии. Рудольф в своей жизни не встречал ни одного доктора или фармацевта с разборчивым почерком. Как видно, их уже в университетах учили писать каракулями.

Мой муж старше меня на двадцать лет и килограммов на тридцать тяжелее, и это меня беспокоит куда больше разницы в возрасте.

нет больше матери, и то, что тут лежит, что от нее осталось, с черными четками в пальцах, — это уже не мать. Это кто-то другой. И этот другой никогда больше не приласкает своих детей, не споет им колыбельную и не расскажет сказку. Не сварит каши, не умоет лицо холодной водой, когда они вернутся домой, наигравшись.

тогда сперва обед, а следом уж любовь