Как любой постсоветский человек, мама жила в России, легко совмещая в своей голове две противоречащие друг другу парадигмы: «государство всегда врет» и «государству виднее».

Мы привыкли мыслить конец света как мгновение, как вспышку. Но я подумала: что, если конец света — он вот такой. Не точка, а процесс.

Память работает наизнанку, в этом главный её, памяти, парадокс: большие события спрятаны внутри событий малых, общее — внутри частного.

Тут бы [данные извлечены], но нет. Шел 2025 год, [данные извлечены]. [данные извлечены] не извлекать из [данные извлечены] вообще никаких уроков. В девяностые годы [данные извлечены] объявившую о независимости [данные извлечены] ее столицу, Грозный, [данные извлечены]. Стараясь пресечь любые [данные извлечены], российские власти на протяжении последних тридцати лет занимались [данные извлечены].

Приехали под Краснодар, разбили, как обычно, лагерь, дошли до кадавра. Я измеряю его, пытаюсь (безуспешно) взять образцы, а помощница моя, Инка, смотрит ему в лицо и вдруг говорит: на племянника моего похож.

Я сначала не придал значения, а ночью во сне меня эта фраза и догнала. Мы уже месяц как изучаем МА, но никто не подумал, что это не просто мертвые дети в полях, вполне возможно, это чьи-то дети. У них есть лица, на них одежда — возможно, кто-то их узнает, если мы опубликуем фото.

Захарыч часто использовал заумные слова: медиатор, энтропия, снафф, трансгуманизм, постмодерн, патологии, евразийство, гей-лобби, пассионарность, — и вроде бы даже к месту, но иногда у Матвея закрадывалось подозрение, что Захарыч не всегда понимает, что они означают.

Потолки в последнее время частые ее собеседники. Когда твоя спина — антология травм, ты, кроме люстр и комаров, особо ничего не видишь. С другой стороны — в этом есть и свои плюсы: когда тебе приходится часами лежать на полу, у тебя куча времени, чтобы подумать о том, как ты тут оказалась. Не конкретно на полу, а в этой точке своей жизни.

Рассказчик из него был дрянной, истории его были похожи на набитую мусором тележку из супермаркета, которую столкнули с горы, и она катится не пойми куда, набирая скорость, скрипя сломанным колёсиком.

Человек в принципе так устроен: чтобы справиться с ужасом, он сочиняет истории или, по выражению Аккермана, "контерирует ужас", придает ему форму человека или чего-то, что очень на человека похоже, но человеком не является. В древности люди видели молнии в небе и, дабы справиться со страхом перед неизведанным, придумывали мифическое существо, бородатого бога, который эти молнии якобы метал.

Если внешне город не изменился, это не значит, что он остался тем же.

ВСМ воплощал в себе страх детей перед взрослыми в целом; миф о ВСМ сообщал детям, что все взрослые — опасны, каждый из них может превратить ребенка в мортальную аномалию.

Море волнуется — это игра про мертвецов, — сказал Матвей. — Потому что мертвецы ведут себя так же: когда ты на них смотришь, они неподвижны, но стоит отвернуться, — он выпучил глаза, — и они все поворачиваются и смотрят на тебя своими мертвыми пустыми глазами.

Есть такие события, к которым ты не готова, даже если готова. Эмиграция, например, или возвращение из неё.

У кого ружьё - тот и полиция.

Кадавр стоял в высокой траве, неподвижный. Найти его было непросто, никто из местных точно не знал, где он находится, и это казалось странным: у вас тут в поле стоит мёртвый ребенок и покрывается солью, а вы не знаете, где он?

Россия была как будто законсервирована в собственном прошлом. То, что там, по ту сторону границы, казалось крахом, концом света, в России ощущалось как повседневность.

Прощаясь, все обещали друг другу сохранять связь, и почти никто не сдержал обещание.

Выводов он не делал, в его провалах всегда был виноват кто-то другой: государство, бандиты, конкуренты, завистники, дорожные пробки, неурожай, борщевик, масоны, Ротшильды, американцы, погода, ретроградный Меркурий.