Бог Мелочей

Всех троих связывало четкое, раздельное знание, что их любовь загубила человека. Они не просили отпустить их безнаказанными. Они только просили о наказании, соответствующем тяжести проступка.

Солнце светило сквозь окно «плимута» прямо на Рахель. Она закрыла глаза и принялась светить ему навстречу.

Впереди ждали разбитые улыбки. Но это потом.

В темноте она увидела его улыбку. Белозубую внезапную улыбку, которую он взял с собой из детства в зрелость. Весь его багаж.

Слова молитвы убегали от нее.

Спеленатое молчанием.

Дело было во всевластности смерти. В ее ужасном спокойствии.

По молодости своей она думала, что любит Чакко, - на самом же  деле просто она робко, на ощупь осваивалась в самой себе.

Под румянцем, однако, затаилась бледность. Отсроченная печаль.

Ночь отложена до следующего раза.

Ночь облокотилась на воду.

От древесной листвы вечер настоялся, как чай.
Эскадрилья летучих мышей стремительно прочертила сумерки.

Он был похож на старика, что глядит слезящимися глазами на игру детей и видит лишь бренную быстротечность в их пронзительном возбуждении и безоглядной поглощенности жизнью.

Когда она улыбалась ямочки на щеках выглядели так, словно им было больно.

Маргарет сказала Чакко, что не может с ним больше жить. Что ей нужен простор для самой себя.

Ей хотелось увидеть все, что можно было увидеть.

На руках у Ракели были игрушечные часики с нарисованными стрелками. Без десяти два. Одним из ее желаний было иметь часы, на которых она могла бы ставить время по своему усмотрению (ведь для этого, считала она, Время главным образом и существует).

Он обнимал ее как дар.

Вечерами, как внезапные догадки, влетали странные насекомые и сгорали на тусклых лампочках.