Дорога перемен

Флегматичные, усталые и слегка желчные лица сослуживцев, корзина входящих и стопка текущих дел, треньканье телефона и зуммер, вызывавший в кабинку Бэнди, — все это постоянно говорило о том, что Фрэнку суждено остаться здесь навеки.
Чёрта с два! — хотелось крикнуть раз двадцать на дню. Погодите, сами увидите! Но бравада была легковесной. Безмолвная угроза побега не могла взбаламутить яркое, сухое и вялое озеро, в котором он пребывал так долго и так спокойно; контора охотно соглашалась погодить и увидеть.

…настал его черед говорить.
Фрэнк с лихвой им воспользовался. Фразы легко текли и, самостоятельно складываясь в законченную мысль, поднимались на крыло; услужливо подбегали уместные анекдоты, чтобы затем уступить дорогу величаво шагавшим притчам.
Для начала он лихо раздраконил корпорацию «Счётные машины Нокс», чем рассмешил свою слушательницу, а потом уверенно прошагал в иные критические просторы и положил к её ногам миф о свободном предпринимательстве, пронзённый шпагой его красноречия; угадав момент, когда экономические темы могли уже наскучить, он вознёс её в заоблачные философские пределы, а затем крылатым афоризмом плавно вернул на землю.

…и он, окружённый разноголосицей сослуживцев, поехал вверх. Низкий, размеренный голос Великих Равнин, сочный долгими путешествиями и лучшими отелями («…разумеется, в Чикаго мы таки вляпались в малость скверную погоду…»), звучал контрапунктом к отрывистому и шипящему нью-йоркскому говорку («…я грю, ты чё, грю, шутишь? А он грит, не, грит, какие шутки…»), а фоном к ним служили жужжанье потолочного вентилятора и нежная мешанина из восьми-десяти голосов, мужских и женских, вновь приглушённо обменивавшихся утренними любезностями.

А все потому что в ее тогдашнем сентиментальном одиночестве ей было удобно верить в то, что говорил имено этот парень, и вознаграждать его собственной ложью, а в реультате каждый сказал то, что больше всего хотел услышать другой: "Я тебя люблю" и "Ты самый интересный человек из всех, кого я встречала. Это правда. Честно". Этот путь коварен и ненадежен. И если ты им пошел, свернуть уже невероятно трудно, и ты говоришь "извини, конечно, ты прав", "тебе виднее" и "ты - самое удивительное и ценное, что есть на свете", после чего все правдивое и честное становится безнадежно далеким и мерцает, точно непостижимый мир изумительных людей

Когда Шеп со стаканами вошел в гостиную, Милли еще пускала нюни, но уже закруглялась. Упершись локтями в слегка расставленные морщинистые колени, она подалась вперед и проникновенно говорила:
— Но мне кажется, что вся эта история нас очень сблизила. В смысле, Шепа и меня. Правда, милый?
Брейсы безмолвно сдублировали вопрос взглядами: да? Или нет?
Естественно, ответ был один:
— Точно, мы сблизились.
Самое смешное, что это правда, вдруг понял Шеп. Глядя на эту маленькую, взъерошенную, глупую тетку, он знал, что не покривил душой. Потому что она живая, черт бы ее побрал. Если сейчас потрепать ее по загривку, она прикроет глаза и улыбнется, ведь так? Как пить дать. А когда Брейсы свалят, — дай бог, чтоб поскорее! — она засуетится в кухне, станет неуклюже бренчать посудой и тараторить как пулемет («Ой, они мне так нравятся, а тебе?»). Потом она уляжется спать, а утром вновь зашастает по дому в своем дырявом халате, от которого пахнет сном, апельсиновым соком, микстурой от кашля и застарелым дезодорантом. И будет жить.

Из всех проигрышей, которые были в его жизни, нынешний скорее походил на победу. Никогда еще так не бурлило в душе ликование, никогда еще истина не была так красива, никогда еще обладание женщиной не давало такой власти над временем и пространством. Сейчас он мог своей волей рассеять прошлое и будущее, растворить стены и разрушить таящуюся за ними темницу провинциальной пустоши. Он господствовал во Вселенной, ибо он был мужчиной, а изумительное существо, которое распахнулось перед ним, а потом нежно и страстно ему отдалось, было женщиной.

"Был двенадцатый час субботнего утра. Разламывалась голова, в ноздри будто забили резиновые пробки; вялая весенняя муха ползала внутри мутного стакана на полу рядом с бутылкой...
В мужской рубашке и просторных штанах Эйприл взад-вперед волохала раздолбаную косилку, а следом за ней скакали дети с пригоршнями срезанной травы.
В ванной с помощью холодной воды, зубной пасты и бумажных салфеток Фрэнк оживил рабочие части головы, вновь обретя способность поглощать кислород и до некоторой степени управлять мимикой. А вот руки реанимации не подлежали."