Фонтаны под дождем

Посвящается Мадлен

У меня, наверно, депрессия..
Звучит странно. Это как если бы негр, галантно провожая закат, на берегу океана, вдруг вздохнул, оглядев себя и сказал бы: боже… какой я чёрный, оказывается. Я даже не вижу своих рук. Я.. как призрак, влюблённый в смуглого ангела.
Хм.. рука куда-то побежала. Забавно. А, это крабик. Слава богу.. Словно мой сон сбылся: моя бесприютная и озябшая рука, так часто бегает к любимой по ночам… к её постели, и, словно котёнок, свернувшись под ней, спит и видит чудесные сны… слушает стоны и корабельное поскрипывание кровати, словно в восьмибальный шторм.
Если бы моя рука ласкала сейчас прекрасную смуглую девушку, то мне, наверное, казалось бы, что её ласкает — ночь и робкое пение птицы в ночи. Моя рука стала бы ночью и пением птицы.

Интересно, если бы русская смуглая красавица узнала о моих мыслях, что бы она почувствовала? Что её ласкает ночь и.. пение птицы, ставшей моей рукой?
Она бы поверила в мою небесную любовь.. если бы моя рука — стала пением птицы? Русские, говорят, романтики. Может и поверила бы..
Есть в женщинах этот древний, ангелический порыв.. нет, не к любви «втроём» и с птицами, упаси боже, хотя это по своему романтично, а к тому, чтобы её ласкала сама природа, жизнь, чтобы человек как бы распался на атомы красоты и счастья и к плечам женщины, нежно прильнула бы сирень.. к её коленям — непоседа-светлячок, а её милых губ, коснулся бы солёный ветер с океана.

Я выбирал рассказ на вечер, с таким желанием, чтобы мне не захотелось покончить с собой.
Или у вас так не бывает?
Мне показалось, что рассказ, с весёлым названием - «Булочка с изюмом», идеально подойдёт для этого (он входит в сборник рассказов Мисимы из 7 рассказов, только недавно впервые переведённых на русский язык).
Что может быть экзистенциального и мрачного, в булочке с изюмом? Разумеется.. если вы не женщина, борющаяся с лишним весом и подпавшая под чары булочки (в час ночи!), словно это заколдованный принц, и провели с этим принцем чудесные полчасика в постели, ставшей после этого блаженно смятой.. как крыло, и даже.. даже, словно бы счастливой и улыбающейся своими сотнями чеширских складочек.
Ах, что может быть прекрасней.. женщины и булочки в постели?
Господи! Почему я.. не булочка с изюмом, в постели смуглого ангела на 23 этаже? Может тогда, мы смогли бы быть вместе, может тогда.. поверили бы в мою любовь.

Воспитательница в детском саду:

• Ты кем хочешь стать, когда вырастешь?
• Поэтом!
• А ты?
• Музыкантом!
• Ну а ты, Егор?
• Космонавтом!
• Мальчики.. какие вы замечательные и умненькие!
• А где Саша? Господи… зачем ты залез под кровать? Вот непоседа.. (опускается на колени и заглядывает под кровать, словно общается с барабашкой) ты кем хочешь быть, когда вырастешь?

Тот же опрос, но уже не в детском саду, а после смерти, грозный ангел спрашивает души:

• Так… ты прожил хорошую жизнь. Егор — ты будешь аквалангистом.
• Но я хотел быть космонавтом!
• Есть «вакансия» очаровательного сумасшедшего в психиатрической больнице. Он летает в космос, каждую ночь. Иногда даже прилетает обратно. Хочешь?
• Ладно, буду аквалангистом. Только… не с сумасшедшем доме, доктор! То есть, ангел!
• А ты, Афанасий, будешь в следующей жизни, поэтом. Потому что у тебя прекрасная душа..
• Так.. а что это за светлячок, который забился под мой хитон? Щекотно, господи! Перестань! Как тебя зовут, светлячок?
• Саша..

  - Хм.. Саша. Что тут у нас написано о тебе в книге Жизни? Ты прожил странную жизнь. Ты любил Травку.. больше жизни. Ты колумбиец?

• Русский я (робко ответил светлячок).
• А, вижу. Тут сносочка: Травка — это прозвище твоей любимой девушки.

Как я ошибался.. мне снова захотелось умереть. После булочки. Я про рассказа Мисимы, конечно, а не просто, про булочку.
Хотя, у меня такое состояние, что если бы прочитал сказку про Репку или Маленького принца, мне, возможно, тоже захотелось бы покончить с собой.

Сюжет — экзистенциальный. Мне кажется, я дышу воздухом родной планеты, когда читаю такое.
Всё вроде бы идёт хорошо и мирно в рассказе, «по земному», и вдруг.. начинаются страдания и обнажается безумие мира, и свет женщины сияет во тьме, как маяк… и я вслух шепчу: ну вот, Саша, ты вернулся на свою родную планету, где есть чем дышать. Как в детстве, в деревне, помнишь?
С братом старшим выходили из автобуса на открытой всем ветрам и небесам, дороге, словно бы взятой из картины Шишкина, и так сладостно пахло деревней и полем и небом и пением птиц, а брат говорил со смехом: дурачок.. это не деревней пахнет: навозом..

Некий японец, со странным прозвищем — Джек, приняв барбитураты, приехал на автобусе в одно глухое место возле вечернего океана.
Он идёт на встречу, в темноте…
Мне сначала показалось, что группа молодых людей назначила тут свидание, в дали от города, чтобы… покончить с собой на берегу красоты.
Но я ошибался (напоминаю — у меня депрессия. Точнее — у моей депрессии — депрессия).
Джек идёт к друзьям, которые ждут его недалеко от океана.
Их много, около 40 человек. Это тусовщики в джазовом кафе, которые договорились тут проводить конец лета и встретить рассвет.

Это некий бунт против буржуазного мира: совсем недалеко — роскошный пляж, где отдыхают буржуа.
Но у них всё будет по другому. Понравилась мысль Мисимы: чтобы излечить мир от глупости, нужно очиститься через глупость..
Почти по-русски: подобное лечат подобным. Как с водочкой..
Джек, год назад пытался покончить с собой в такую ночь, и теперь он словно бы чуточку умер: он стремится сбросить с себя всю материальность жизни и стать — прозрачным (рикошетом вспомнился чудесный роман Набокова — Приглашение на казнь, где гг был осуждён и приговорён к смерти за свою «прозрачность»).

Моя попытка суицида была 2 или три года назад, зимой. Боюсь всей памятью обернуться и точно узнать это: бочком памяти теперь оборачиваюсь. Бочком сердца — живу. Я как месяц во тьме: полнолуния жизни давно уже нет: большая часть меня скрыта во тьме..
Когда Джек шёл к друзьям и думал о том, что он — сливается с темнотой и как бы проходит между частицами темноты, я словил интересное ощущение.

Когда я ещё жил.. т.е., когда я встречался с чудом всей моей жизни — московским смуглым ангелом, (ах, словно это было вчера!) я шёл к ней на свидание в темноте, и мне казалось от счастья, точнее, моему счастью казалось, словно моё тело нежно погасло, как свет в окошке и стало счастьем и звёздным светом…
Мне (нам?) казалось: вот любимая удивится.. ведь до неё дойду уже не я, я — стал пением птиц, лунным светом, шелестом листвы в темноте, и даже вон той сиреневой дрожью рекламы вдалеке, которую хочется сорвать, как букетик — красоты.

Любимая сидит на лавочке… а к ней прихожу не я: нежный ветерок касается её плеча. Голубоглазый цветок расцветает у её милых ножек: робко целует её ножку, а она даже не замечает! Милая.. Вот, ещё раз, и ещё… ах, заметила и улыбнулась.
Светлячок сел на её карие волосы и запел — светом, вечную песню любви, и любимая поправила причёску и светлячок оказался на её безымянном пальчике, и мой смуглый ангел, увидев это чудо на своём пальчике, улыбнулась и прошептала: как обручальное колечко..
Где же мой непоседа? (смотрит на часы, блеснувшие у неё на запястье — нимбом робкого святого.

О мой смуглый ангел.. наверно наша трагедия в том, что мы встретились с тобой в телах мужчины и женщины.
Если бы я был светлячком, или травкой у твоих милых ног.. мы были бы до сих пор, вместе.
Ты бы вышла.. за светлячка? Твой любимый человек не ревновал бы тебя.. к светлячку?
Представляешь, как нежно было бы? Ты занимаешься любовью со своим любимым.. ты сверху, а на твоём правом плече  — сижу я, светлячок, и пою тебя: от любви к тебе.. я превратился в свет, в нежную дрожь света. Я целую светом, твои милые плечи.

Молодые люди — как и положено юным сердцам — нежно бунтуют, против буржуазного мира, против мира, как такового.
Они провожают лето.. они танцуют, свои милые и дикие танцы, словно аборигены.
Ну и какие же аборигены, без.. кровопролития? Нежного?
На костре зажаривается свинья. Кто-то принёс живую курицу.. в руке: на заклание. Кто-то разрисованный (тело), кто-то, кто танцевал только что дикие танцы.

И Джек думает: и это он мне недавно говорил, что ему очень одиноко и что депрессия его накрывает так, что нечем дышать?
Тут, конечно, тропки ветвятся. Все мы помним пронзительный момент из концовки советского фильма Русалочка, когда несчастная девушка танцевала на берегу океана, с улыбками.. одна, а Фея презрительно осекла грубый смех людей: что вы смеётесь, идиоты. Она же утром умрёт!
Это тоже, выход: боль и тьму души — перевести в танец и творчество. Иногда это помогает. Иногда..
Но Джек этого не понимает. Он это понял, когда попытался покончить с собой в такую ночь, год назад.

С другой стороны.. наверное, Джеку стала понятна одна страшная истина: если ты борешься, как твои друзья, с буржуазностью и пошлостью жизни, то весь твой бунт — равен пшику, потому что ты лишь гримируешь эту пошлость жизни и её мещанство.
Быть может это лучшее определение морали? Она.. как влюблённый сумасшедший, который из ревности убил любимого человека, а потом со слезами на глазах, заботливо гримирует.. остывающее и покрывающееся синевой, лицо возлюбленного.
Милые бунтари на берегу океана.. стали похожи на мещан, с которыми они боролись: убили невинную птицу.. танцевали как идиоты, а утром.. рассвет обнажил, словно отлив — мещанство: бутылки пустые из под пепси и пива, початки кукурузы недоеденной..

Чудесный эпизод в этой оргии бунта против мещанства: друг Джека, и, как я понял, его и (Мисимы), альтер эго — накачанный чувак (он впал в некую ментальную спячку: замутил кристалл души в себе и прозрачности, убегая от безумия и мещанства мира — в мышцы, в почти нарцисстическую модальность самопознания. Как мне кажется, символ чудесный, потому как такие «мышцы» могут быть и духовными и мышцами памяти, когда мы со сладострастием почти накачиваем себя наукой, языками, творчеством, религией, моралью.. не важно, искренне думая, что мы бунтуем и преодолеваем мещанство жизни, а на самом деле… у нашей души, и памяти, да и жизни, просто мышцы становятся как у нежного и одинокого неандертальца).

Так вот, этот его мускулистый друг (напоминаю — альтер эго Мисимы и Джека: спящая душа), тоскует на вечеринке, потому что на неё не пришла его новая подружка, удивительной красоты.
Джеку на миг показалось, что она наверно такая красивая, что должна светиться в этой тьме.
А мне показалось.. что Мисима вот-вот опишет моего смуглого московского ангела. Я бы не удивился.
Я уже привык, что Апдайк, Дадзай и Пруст, пишут о моём смуглом ангеле, упоминая даже такие мелкие детали, как глаза — чуточку разного цвета, я привык, что на картине Уотерхауса — Северный ветер, изображён мой смуглый ангел.
Я привык.. что все века, как бы нежно воспевают мою московскую красавицу.

Я искренне ждал, что Мисима и тут опишет её.. дивную.
Ну а пока, Джек, в этой тьме мировой, коснулся руки — Кико, своей подруги.
Мисима чудесно пишет об этом: «тонкая, как фитиль от лампы — рука..»
Вот это томление мужчины по свету, как по женщине.. или наоборот, изумительно в этом моменте.
Словно жизнь мужчины гаснет во тьме жизни, и лишь женщина может её осветить.
И как же бесконечно жалко, что и в рассказе, и в жизни, мы часто не видим этот Свет жизни, замыкаясь на себе, или на монстрах жизни: гневе, обидах, морали, сомнении, эго..

И снова воздух моей родной планеты: Мисима описывает, как после попытки суицида, (Джек вспоминает), он очнулся в больнице и понял одну грустную истину: мир — безнадёжен. Ничего не исправить. Остаётся только пойти на поправку.
Джек и пошёл.. к себе домой. И там как раз состоялась легендарная встреча его.. нет, не с любимой девушкой, не с моим смуглым ангелом (я бы с ума сошёл.. но порадовался бы за Джека. А может, потому и порадовался бы, что сошёл с ума?).
В своей тёмной квартире, Джек читает какую-то старую поэму, об одиноком богоборце, который полюбил.. акулу.

Символ чудесный: полюбить то.. что тебя убивает. Почти по Ницше. У Ницше, если верно помню, есть такая строчка: если долго смотреть в бездну, то бездна начинает смотреть в тебя..
Но Ницше бы удивился, что можно заняться сексом.. с бездной. Хотя многие из нас, в депрессии и отчаянии, знают этот грустный разврат: мы занимаемся сексом с жизнью, с тишиной… Курт Кобейн выразил это ёмко: никто не умрёт девственником: жизнь поимеет всех.

Полюбить то.. что тебя убивает: это ведь — про любовь?
Мы же прекрасно знаем, что большинство людей — нормальны, ибо — преданы жизни, а не любви, и потому при космических перегрузках (8 Джи!) боли в любви, словно их готовят на центрифуге к полёту к далёкой звезде Викрам, отрекаются от любви, ради жизни, приучают сердце — не любить и забыть о любимом.
И лишь немногие избранные.. «космонавты» любви, или как их часто называют — крылатые мазохисты (господи.. Саша! ну кто, кто их так называет!?), остаются верны любви до конца. Верны любви и боли..

Джек очень проголодался. Идёт на кухню.. а там, на полочке — забытая, как Хатико, булочка, уже надкушенная сильно. И по стенке — ползут муравьи.
Как мне кажется, тут Мисима чудесно обыграл известную картину Дали — Постоянство памяти. Часы есть и в рассказе: будильник, который никогда не звонил, лишь отмеривал время: никогда не звонящий будильник.. это ведь мастурбация будильника. Мастурбация времени. Солипсизм времени: тьма… времени.
А вот дальше начинается — Ад. Словно я прилетел на свою родную планету и меня там встречают с хлебом солью, кареглазые инопланетяне. До того это всё «моё», точнее — боль моей жизни.

В комнату Джека, похожую на Ад Данте, вваливаются, вдрабадан пьяные — парень и девушка, и падают со смехом, на пол.
Как не сложно догадаться, парень — это тот самый накачанный парень, альтер эго Джека (и Мисимы), а девушка.. та самая красавица нереальная, которую он не мог найти в тьме, на вечеринке на берегу океана.
Фактически, это — Беатриче.
И вот.. пока наш Джек, ест свою булочку старую, и читает мрачную поэму.. его друг, на полу.. нежно насилует Беатриче. Фактически, Свет жизни — Джека.
Но у накачанного парня, ничего не получается и он просит.. Джека — помочь: приподнять ногу девушки, пока тот будет её... ублажать.

На этих словах, мои глаза наполнились туманом слёз. Не глаза, а пейзаж из романа Эмили Бронте: вересковые пустоши моих ресниц, туманы бессонные, вечные..
Вспомнились вечные черновики моей жизни, один и тот же вечный мотив.
Вспомнилось, как в универе, на одной вечеринке, на квартире у подруги, в которую я был безумно влюблён… на диване лежали трое: я, мой друг и.. Она.
Всё было невинно. Мы просто лежали в одежде, чуточку пьяные, утомлённые, уставшие бессонной ночью. Души — в одежде. Встречали рассвет за окном и электрический рассвет по телеку: он работал фоном, как нежный друг аутист, которого пригласили на вечеринку, а он замкнулся, забился в уголок и бредил о дельфинах и травке (какая-то передача по Дискавери).

Да, всё было невинно.. просто мой друг, нежно целовал Ту, которую я любил. Рядом со мной, он ласкал её рукой — Там (она была в изящном бежевом халатике).
Я сидел рядом и встречал рассвет. Вместе с дельфинами, словно бы выбросившихся на пол комнаты, как на берег. Моему сердцу тоже хотелось выброситься на берег, вместе с дельфинами.. или хотя бы робко упасть на пол: заметили бы это?
Та, по кому я сходил с ума... нежно постанывала, на расстоянии дыхания от меня.
В какой-то миг, мой друг обернулся на меня, улыбнулся из рая, мне — пребывавшему в аду, на одном диване с ним и с девушкой, чья милая каштановая головка прильнула к моему плечу.

Я ощущал себя письмом, на котором чужие люди пишут свою нежность. Переговариваются через меня: я ощущал на своём теле, малейший вздох девушки, который распускался как подснежник, на моём озябшем и сходящим с ума — плече, я ощущал малейшее движение друга… словно бы он насиловал меня, моё плечо, на котором покоилась милая каштановая головка подруги моей.
Я не мог двинуться с места…
Да, в какой-то миг, друг поднял лицо на меня и улыбнулся.. и его рука, его счастливая рука, которую он ласкал её — Там, рука-ангел, приблизилась по воздуху к моему лицу и.. нежно утёрла слезу, на моей щеке, и, как полагается ангелу, замерла, словно бы времени больше не стало и рука как бы парит над землёй, левитирует, как святой в конце света.

И мои губы-лунатики, в этом аду, бессознательно, как бы поджав колени, взлетели.. и поцеловали ангела.
Поцеловали руку друга, влажную и пахнущую той, по ком я сходил с ума и кого мечтал поцеловать… но она принадлежала другому.
И вот, мой первый поцелуй с ней.. случился в аду, на руке друга, я поцеловал милый запах её лона, и не только запах — но и милый вкус её лона, который тогда мне показался похожим на одну милую травку из детства: Кислица, которую в народе называют: Бабочка и Цветок счастья.
А она даже и не узнала об этом… о нашем поцелуе. Её каряя головка покоилась на моём плече, словно моё плечо превращалось в каштановую красоту и боль, тоже, каштановую, нежную.. заменявшую для меня — крыло.
И Мисиме такое не снилось..

Я не выдержал этого ада. Поднялся. Моё смуглое крыло осталось на диване. Крыло нежно постанывало..
А я пошёл в ванную, пальцами, робко целуя губы свои..
Времени не стало. В моей руке, как яркая мадагаскарская бабочка, блеснуло лезвие..
Боже мой, как давно это было..
Булочка с изюмом, что же ты наделала! Ты сделала то, что не смогло бы сделать печенье Пруста — Мадлен.
Ты дала мне ощутить на вкус — ад моей жизни, мою жизнь — без смуглого ангела.
Хотел ещё что-то умное написать о рассказе.. но сил уже нет. Да и жизни — уже почти нет.
Есть лишь любовь, которая выше жизни. И булочка..

Японскую литературу можно либо любить, либо не понимать. Потому что тут сразу надо постараться охватить и особенности культуры, и исторические предпосылки, и местный фольклор. Правда, иногда нам помогают. Вот, Харуки Мураками, например, вообще пишет специально для европейцев. А Юкио Мисима, очарованный поэзией Оскара Уайльда и древнегреческим эпосом, старается соответствовать им.

С первого раза неподготовленному читателю въехать удается не всегда. Ну вот как мне было объяснить своему другу, что, когда у Кэндзабуро Оэ главный герой переезжает с малолетним сыном в бункер, это не сюрреализм и не слабоумие? Это гротескный страх перед милитаризированным обществом. Потому что этот народ практически пережил ядерный апокалипсис. Сами то давно перестали гречку скупать с сахаром? И как объяснить маме, которая впервые в жизни взяла в руки японского автора, фразу "она вела себя как истинная европейка и ДАЖЕ СИДЕЛА НА СТУЛЬЯХ". То есть, объяснить все это можно. Нельзя заставить воспринимать персонажей такими, какие они есть, с учетом миллиона мелочей.

Возвращаясь к Мисима. Читая его, придется учитывать, во-первых, тот факт, что огромный пласт японской культуры построен на суициде. И понятие это они воспринимают совершенно иначе, нежели мы.  Во-вторых, конкретно Мисима был зациклен на этой теме как никто другой.  Поэтому, когда мы встречаем такие явления в произведениях Мисимы - это не клиническая депрессия, не жертва буллинга или дискриминации. И не надо искать в этом глубоко трагичный подтекст. У даного конкретного автора это проявление доблести, отваги и чести. И если рассматривать персонажей через такую призму, все, вроде, встает на свои места.

Все повести в сборнике, как мне показалось, объединены темой взросления и становления личности. При чем иногда Мисима вытаскивает такие глубокие и мерзкие мотивы,  в существование которых и верить то не очень хотелось. Не то что бы не реалистично - ОЧЕНЬ реалистично - не поэтично, скорее.  Зато правда.

"Фонтаны под дождем" - мелочность, самолюбование, самореализация за счет другого.

"Булка с изюмом" - равнодушие.

"Меч" - честь, осознание недосягаемости идеала.

"Море и закат" - вера и разочарование.

"Сигарета"  - страстное желание нравиться, соответствовать и не зависеть.

"Мытарство" - ярость, месть за собственную беспомощность.

"Паломничество в Кумано" - жертвенность и тщеславие.

Поэзия в прозе – вот что я вижу, в очередной раз открывая книгу за авторством самой поразительной и загадочной японской исторической личности прошлого столетия.
Юкио Мисима – тот самый по-настоящему восточной автор, который впечатляет и раздражает в равной степени, поднимая очень разные и редко приятные темы, но в конце концов не может не восхищать.
Я нечасто читаю сборники рассказов и ещё реже их хвалю, но этот отзыв будет положительным. Почему так случилось? То место, то время, Луна в Козероге... Кто знает. Наверное, только автор, но задать ему такой вопрос у нас, к сожалению, не получится.
Пожалуй, всё дело в том, что Мисима очень тонко чувствовал связь человека с окружающим миром. Именно поэтому его описания настолько же красивы, насколько точны. И настолько же болезненны, а порой и пугающи. Идеальное сочетание, чтобы изобразить всю изломанность реальности нашего потерянного времени, не забывая при этом, что любое из времён на протяжении всей истории – по-своему потерянное.
И если вы вдруг ждёте логичного и аргументированного отзыва – не стоит. Есть в литературном мире ряд работ, о которых я не могу высказываться чётко и по теме.
И эти истории из их числа. Они как берег океана: невероятные виды, выстроенные игрой смыслов, поражают воображение в моменте, но легко стираются из памяти накатывающей приливной волной повседневности.
Наверное в этом для меня и заключается неуловимый шарм писателя. Его работы оставляют после себя ощущения и эмоции, а не четкую сюжетную структуру, подвластную холодной логике. И именно поэтому подходить к их прочтению стоит в определенном настроении: не проникаешься внутренним состоянием автора – не сумеешь по достоинству оценить его умение играть словами.
Сегодня сборник "Фонтаны под дождём" в мою личную историю попал, так что я в восхищении. Однако, должна признать, будь это другой день и другая "погода в доме" – мы могли бы и не сойтись во мнениях столь однозначно.

Очевидно, одного прочитанного романа Юкио Мисимы мне оказалось мало. Именно поэтому я купил ещё и сборник рассказов. Ну а что? Больше прочитанной японской классики в этом году! Кратко и по возможности без спойлеров о каждом прочитанное рассказе, а в конце- общее впечатление. Поехали!
"Фонтаны под дождем"- рассказ, давший название и всему сборнику- достаточно трогательная история о власти, жестокости, ощущения человеческой хрупкости с одной стороны и непреходящем величии природы- с другой. Отчётливо ощущается специфические восточное чувство красоты окружающего мира, очень любопытно.
А дальше Мисиме стало скучно и он решил немножко поиздеваться над читателем. Уже второй рассказ сборника,
"Булочка с маком" заставит нас забыть о всяких там "специфических восточных" красотах и погрузит в чистую таррантиновщину в барбитуратном угаре. Это было очень неожиданно, право слово.
Думается мне, что "Меч" станет одним из лучших рассказов(почти повесть, он огромный) этого сборника. Он познакомит нас с Кокубу Дзиро- обладателем 4 дана по кэндо и фанатично преданного этому виду спорта. Сочетая талант и приложение он добивается места капитана сборной университета по кендо, но ему, да и читателю будет ой как непросто её исполнять...Имеем: яркие образы, преданность своему делу, честность, порядочность и холодную отстраненность, а также блестящий оммаж самурайской этике.
В рассказе "Море и закат" мы прикоснемся разумом к воспоминаниям буддистского монаха времен крестовых походов. Думается мне, господин Мисима не понаслышке знал легенду о гаммельском крысолове...
"Сигарета" поведает читателю о тяготах взросления. Как-то я совершенно не проникся происходящим в тексте, хотя нелюбовь школьника к наполнению знаниями вполне объяснима:))
Мытарство" также не пробудило во мне положительных эмоций. Тут очень много жестокости, унижения и неожиданно- что-то из раннехристианской традиции...
"Паломничество в Кумано" понравилось куда больше. Чудаковатый пожилой профессор - филолог едет в путешествие в места своей юности. С собой он берет только преданную ему экономику. Что скрывается за подобным поступком, читатель узнает в самом конце рассказа, ну а дабы тот не заскучал- автор наполнил текст историей и культурным своеобразием Страны восходящего солнца. Порой эти вставочки утомляли, но не то чтобы сильно. В любви Мисимы к деталям мне чудится что-то от хокку. Один образ и вокруг него весь эпизод. Очень живо и ярко. Надолго запоминается.
Общая оценка сборника: 8 из 10.

И снова Мисима) Мое мнение крайне субъективно, но я очень люблю этого автора, а после прочтения данного сборника уверенно могу сказать, что мне нравятся и его романы, и его малая проза.

Каждый рассказ в сборнике напоминает мне рисунок на рисовой бумаге, тонкий, легкий, словно подернутый дымкой, как воспоминание. Пишу, а в памяти всплывают работы японского гравера Микио Ватанабе, которые я видела на выставке меццо-тинто, красиво, утонченно и очень чувственно, что присуще многим художественным произведениям японских авторов.

Рассказы Мисимы совершенно разные, но все повествуют о человеческих страстях. Причем автор особое внимание уделяет сценам жестокости и его словно завораживает эстетика смерти. Так, например, в рассказе «Меч» смерть не является трагедией, а закономерным финалом, когда стремление к идеалу оказалось погоней за иллюзией.

Произведения Мисимы – это также и знакомство с системой ценностей и мышлением японцев, которые воспринимают жизнь не так, как привыкли мы. И, конечно, меня восхищает великолепный язык автора.

Трудно писать рецензию на этот сборник - подробности сюжетов расплываются и ускользают, как будто текст написан на песке у кромки прибоя. Остались только смутные ощущения и кусочки образов.
Мальчик, который стыдится слишком пристального разглядывания хризантемы и называет огни Гиндзы "призрачным перепутьем" проходит инициацию, выкурив сигарету.
Пустые, бессмысленные, мерзкие существа с европейскими именами-кличками копошатся в жизни, как муравьи в булке с изюмом.
Паломничество двух фанатиков по храмам Японии - один одержим поэзией и самолюбованием, вторая - рабским служением.
Дождь, который не видит разницы между бетонной крышей и человеческим лицом, и юноша, лишенный подлого триумфа какой-то неведомой силой.
Снова фанатизм - талантливый фехтовальщик одержим искусством боя на мечах и, кажется, перестал быть человеком.

Сборник рассказов ЮкиоМисимы «фонтаны под дождём» стал для меня четвёртой книгой от этого широкоизвестногомастера слова из страны восходящего солнца. Сам сборник состоит из семи философских рассказов на различную тематику, начиная от абсурдности жизненных целей и мелочах юношеского взросления (что можно разглядеть в мотивах рассказов «Сигарета» и «Фонтаны под дождём»), заканчивая искусственной метафорой любви. Стиль письма дольно доступный для любого неискушенного читателя, однако, несмотря на это, путь к понимаю истинных мыслей, что Мисима вложил в свои творения оказался для меня своего рода восхождением на Эверест без должных навыков. Половину рассказов мне вряд-ли удастся понять сегодня, но даже это обстоятельство не столь критично повлияет на моё итоговое мнение. В завершении я могу с уверенностью сказать, что данный сборник подойдёт для поклонников краткой философской прозы и творчества Юкио Мисимы, ибо даже в свои рассказах его образ абсурдных, но столь правдоподобных и живых героев остаётся неизменным монолитом.