А зори здесь тихие...

А когда отдышался полностью, рассвело уже достаточно, и понял он, что чернеет в болотной топи. Понял и сразу вспомнил, что у приметной сосны остались все шесть вырубленных им слег. Шесть – значит, боец Бричкина полезла в топь эту трижды клятую без опоры…
И осталась от нее армейская юбка. А больше ничего не осталось. Даже надежд, что помощь придет…

— Ма-а-а!..
Коротко ударил автомат. С десятка шагов ударил в тонкую, напряженную в беге спину, и Галя с разлету сунулась лицом в землю, так и не сняв с головы заломленных в ужасе рук. Последний крик ее затерялся в булькающем хрипе, а ноги еще бежали, еще бились, вонзаясь в мох носками Сониных сапог.

— Полежи тут покуда, Сонечка.
Судорожно всхлипнула сзади Женька. Старшина свинцово полоснул из-под бровей:
— Некогда трястись, Комелькова.
И, пригнувшись, быстро пошел вперед, чутьем угадывая слабый рубчатый отпечаток…

Но шла война, распоряжаясь по своему усмотрению человеческими жизнями, и судьбы людей переплетались причудливо и непонятно.

Фронт тут попятился немного: зацепился за озера, прикрылся лесами, влез в землю и замер где-то между бывшей заставой и тем городком, где познакомился когда-то лейтенант Осянин с ученицей девятого «А»…

От этой робости сердце Риты падало прямо в коленки.

"литература и есть память,в том числе память о том,как остаться человеком."

- Местами будет по... Ну, по это самое. Вам по пояс, значит. Винтовки берегите.

«Врага понимать надо. Всякое действие его, всякая передвижения для тебя яснее ясного быть должно. Только тогда ты за него думать начнёшь, когда сообразишь как он сам думает. Война — это ведь не просто кто кого перестреляет. Война — это кто кого передумает. Устав для того и создана чтобы голову тебе освободить, чтобы ты в додумать мог, на ту сторону противника.»

«А главное, что могла нарожать Соня детишек, а те бы внуков и правнуков, а теперь не будет этой ниточки. Маленькая ниточки в бесконечной пряжи человечества, перерезаны ножом…»

Тут одно понять надо: не люди это. Не люди, товарищ боец, не человеки, не звери даже — фашисты. Вот и гляди соответственно.

Человек в опасности либо совсем ничего не соображает, либо – сращу за двоих. И пока один расчёт ведёт, как дальше поступить, другой об этой минуте заботиться : всё видит и всё замечает.

– Не в цацки же играем, девоньки, – вздохнул старшина. – О живых думать нужно : на войне только этот закон...

А он что, виноват, что волком родился? Виноват?.. Не-ет, мил человек, это мы его обвиноватили. Сами обвиноватили, а его не спросили. По совести это?

Жизнь, как лес, прореживать надо, чистить.

«-Ежели через час-полтора другого не придумаем, готовьтесь.
«Готовьтесь…А что-готовьтесь-то? На тот свет разве?»»

«Мамы у тех будут, кто войну переживёт. Ясно говорю?

Больше всего старшина боялся, что поймут они его растерянность. Учуют, нутром своим таинственным учуют- и все тогда. Кончилось превосходство его, кончилась командирская воля, а с нею и доверие к нему. Поэтому он нарочно спокойно говорил, просто, негромко, поэтому и курил так, будто на заваленку к соседям присел. А сам думал, думал, ворочал тяжёлыми мозгами, обсасывая все возможности.

Нету мамы. Война есть, немцы есть, я есть, старшина Васков. А мамы нету. Мамы у тех будут, кто войну переживёт. Ясно говорю?