А зори здесь тихие...

Опыт он имел — не только боевой, но и охотничий — и понимал, что врага да медведя с глазу спускать не годится. Леший его ведает, что он там еще напридумает, куда рванется, где оставит секреты.

Тут привыкнуть надо, душой зачерстветь, и не такие бойцы, как Евгения, а здоровенные мужики тяжко и мучительно страдали, пока на новый лад перекраивалась их совесть.

Одно знал Васков в этом бою: не отступать. Не давать немцу ни клочка на этом берегу. Как ни тяжело, как ни безнадежно - держать. Держать эту позицию, а то сомнут - и все тогда. И такое чувство у него было, словно именно за его спиной вся Россия сошлась, словно именно он, Федот Евграфыч Васков, был сейчас её последним сыном и защитником. И не было во всем мире больше никого: лишь он, враг да Россия.

Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы - дети страшных лет России -
Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль ветвь?
От дней войны, от дней свободы
Кровавый отсвет в лицах есть ...

Через много лет седой коре­на­стый старик без руки и капитан-ракетчик, кото­рого зовут Альберт Федотыч, привезут на могилу Риты мраморную плиту.

Васкова никто из девушек не боялся, а Рита — меньше всех. Ну, бродит по разъезду пенек замшелый: в запасе двадцать слов, да и те из уставов. Кто же его всерьез-то принимать будет?

Поэтому и на девчат, которыми командовать пришлось, он смотрел словно бы из другого поколения. Словно был он участником гражданской войны и лично чай пил с Василием Ивановичем Чапаевым под городом Лбищенском. И не по выкладкам ума, не по зароку какому-нибудь получилось так, а от естества, от сути его старшинской.

-После споем с тобой, Лизавета.Вот выполним боевой приказ, и споем.
-Честное слово?
-Сказал ведь.
-Глядите, товарищ старшина, обещались!

сомнение в удаче для ее поколения равнялось почти предательству

Потому что преступили они законы человеческие и тем самым­ сами вне всяких законов оказались

Лиза Бричкина все девятнадцать лет прожила в ощущении завтрашнего дня. Каждое утро ее обжигало нетерпеливое предчувствие ослепительного счастья, и тотчас же выматывающий кашель матери отодвигал это свидание с праздником на завтрашний день. Не убивал, не перечеркивал — отодвигал.

Не знал, не догадывался, что боец его, с кем он жизнь и смерть одинаковыми гирями сейчас взвешивал, уже был убит. Убит, до немцев не дойдя, ни разу по врагу не выстрелив…

— Отличница была, — сказала Осянина. — Круглая отличница — и в школе и в университете.

— Да, — покивал старшина. — Стихи читала.

А про себя подумал: не это главное. А главное, что могла Соня детишек нарожать, а те бы — внуков и правнуков, а теперь не будет этой ниточки. Маленькой ниточки в бесконечной пряже человечества, перерезанной ножом…

-Пусть влюбляются - слова не скажу. А так, лизаться по углам, - этого я не понимаю.

О живых нужно думать: на войне только этот закон.

...могла Соня детишек нарожать, а те бы - внуков и правнуков, а теперь не будет этой ниточки. Маленькой ниточки в бесконечно пряже человечества, перерезанной ножом...

Преступили они законы человеческие и тем самым сами сне всяких законов оказались. И потому только гадливость он испытывал, обыскивая ещё тёплые тела, только гадливость: будто падаль ворочал.

Здесь, оказывается, тоже воевали. Воевали, когда нас с тобой еще не было на свете. Альберт Федотыч и его отец привезли мраморную плиту. Мы разыскали могилу – она за речкой, в лесу. Отец капитана нашел ее по каким-то своим приметам. Я хотел помочь им донести плиту и – не решился.
А зори-то здесь тихие-тихие, только сегодня и разглядел…

Рита выстрелила в висок, и крови почти не было.

Дочка красного командира ничего не должна бояться.
И Женька ничего не боялась.