Цитаты из книги La fine dei Greene

- ...В особняке Гринов есть что-то нездоровое - вне всяких сомнений. И в его обитателях, безусловно, тоже. Но вы слишком поддались его влиянию. Вас послушать, так это преступление нужно ставить в один ряд с отравительными оргиями Борджиа, тёмными делами маркизы де Бренвилье, убийством Друза и Германика в Древнем Риме или удушением малолетних Эдуарда Пятого и Ричарда Йоркского в Тауэре. Да, атмосфера особняка вполне созвучна такого рода закулисным романтическим преступлениям, но взломщики и бандиты каждую неделю н ни за что ни про что убивают людей по всей стране.

- Ну и семейка, дружище, - вздохнул Вэнс, откидываясь на спинку глубокого кожаного кресла. - Определённо нехорошая. Как переросшее растение. И куда подевалась былая сила? Если бы предки современных Гринов взглянули из своих усыпальниц на нынешнее поколение, клянусь, с ними случилась бы истерика!.. Удивительно, как эти старые семейства деградируют в атмосфере лени и праздности. Виттельсбахи, Романовы, все эти Юлии-Клавдии, Аббасиды - сплошь тупиковые эволюционные ветви... И с целыми народами то же самое. Роскошь и неограниченные удовольствия развращают. Рим во времена "тридцати тиранов", Ассирия при Сарданапале, Египет в эпоху поздних Рамессидов, Вандальское королевство в Африке при Гелимере... Удручающе.

- Вашу эрудицию лучше бы демонстрировать перед историками и социологами, - проворчал  Маркхэм, не скрывая раздражения. - Чем эти факты помогут нам, и какое вообще отношение они имеют к делу, я, извините, не понимаю.

– Знаете, Маркхэм, – начал он, принимая ленивый и равнодушный вид, – существует фундаментальная разница между хорошей картиной и фотографией. Многие художники этого не осознают. А по мере развития цветной фотографии… Эх, какое полчище искусствоведов потеряет работу! И все же между картиной и фотографией – бездна, и именно эти технические различия лягут в основу моей баллады. Чем, к примеру, «Моисей» Микеланджело отличается от снимка патриархального старика с бородой и каменной скрижалью? В чем разница между «Пейзажем с замком Стен» Рубенса и сделанной туристом фотографией какого-нибудь замка на Рейне? Чем натюрморт Сезанна лучше фотографии блюда с яблоками? Почему изображения Мадонны эпохи Ренессанса живут веками, а простая фотография матери с ребенком погружается в художественное небытие в тот самый момент, как щелкает затвор объектива?.. Маркхэм хотел что-то сказать, но Вэнс предостерегающе поднял руку. – Потерпите немного, это имеет отношение к делу. Разница между хорошей картиной и фотографией вот в чем: первая организована и имеет композицию, вторая бессистемно запечатлевает сцену или фрагмент действительности, как он есть. Словом, одной присуща форма, а другая хаотична. Когда истинный художник пишет картину, он располагает предметы и линии в соответствии с заранее намеченной композицией, то есть подчиняет все в картине основному замыслу. Он также устраняет детали, которые противоречат этому замыслу или отвлекают от него. Этим достигается, так сказать, гомогенность формы. Каждый объект на полотне служит определенной цели и расположен в соответствии с основной композиционной схемой. Нет ничего лишнего, постороннего, никакой произвольной игры света и тени. Все формы и линии взаимозависимы, каждый объект – да что там, каждый мазок кисти – занимает свое место и выполняет отведенную ему функцию. Подводя итоги, картина – это единство. – Очень поучительно, – Маркхэм демонстративно взглянул на часы. – А дело семейства Грин?

Ну, во-первых, Спроут. Поступил к нам тридцать лет назад. Дворецкий, мажордом и сенешаль в одном лице. Типичный семейный вассал из английских романов: преданный, верный, тихий. При этом проныра, деспот и душераздирающий зануда. Две горничные: одна отвечает за комнаты, другая – за все остальное. Старшая, Хемминг, служит у нас десять лет. По-прежнему ходит в корсетах и безобразной обуви. Убийственно религиозна. Подозреваю, что в глубине души баптистка. Вторая, Бартон, – молодая и взбалмошная. Знает несколько слов по-французски, мнит себя неотразимой и ждет, что вся мужская половина семьи будет украдкой целовать ее по углам. Служит украшением дома и увиливает от тяжелой работы около двух лет. И, наконец, кухарка. Чопорная немка, вылитая хаусфрау, с огромным бюстом и обувью сорокового размера. Все свободное время пишет письма племянникам и племянницам куда-то в верховье Рейна. Хвалится, что даже самый брезгливый человек станет есть с ее кухонного пола – такой он чистый. Ну не знаю – не пробовал. Старик нанял ее за год до смерти и распорядился, чтобы место оставалось за ней, сколько она пожелает. Есть еще всякие подсобные рабочие. Плюс, конечно, садовник. Летом без дела слоняется по газонам, а на зимнюю спячку залегает в какой-нибудь нелегальный кабак в Гарлеме.