Саспыга

Караш надежен, как табуретка, но можно ли детям ездить на мертвых конях?

Саспыгу можно не есть.

В тайге не бывает тихо. Тайга напевает ручьём, шепчет ветками, чудно гудит взлетающим вальдшнепом, тайга возится и ворочается, скрипит и стонет, вцепившись корнями в камень.

Всё, всё идёт не так, как представлялось, и так, как представлялось, никогда не будет и быть не могло...

Неподалеку притягательно журчит ручей. Можно представить, как он впадает в ручей побольше, а тот – в речку. А речка Аккая падает в ущелье и несется не в Катунь и не в Бию, несется она к невиданным белым скалам и исчезает в дыре в земле. Не грохочет веселым пенистым водопадом, а словно бы всасывается и разом, безмолвно исчезает…

Игрушечный страх все равно что щепотка черного перца в котле – никакой остроты, но вкус намного интереснее.

– Я тебе кто, по-твоему, что ты на меня орешь все время?! – взрывается Панночка.

– Ты – навязчивый мертвец, – глухо отвечает Ася.

Возможно, желание пролезть новой тропой, а лучше — и вовсе без нее, жажда пробиться в нехоженое и посмотреть, что там дальше, — и есть я.

Оболочку моего мира грызут, я знаю, что скоро она лопнет, но каждый раз думаю: не сегодня. Я не знаю, как жить, когда этот мир сольется со всем остальным и перестанет существовать, и отбрасываю эти мысли, едва завидев их тень. Я баюкаю свою любовь, как раненую руку, и отдергиваю ее от всего, что может задеть, еще до того, как осознаю опасность. Но боль - боль остается.

Мёртвые не любят говорить своё имя.

Говорят ещё, что есть такие птицы, что если убить их и съесть, то они будут кричать из живота, а потом выберутся наружу.

Вдруг она все-таки сумасшедшая в самом буквальном, медицинском смысле? Или хуже того – непроходимая дура?

— В какую сторону поскакал-то?

— Я не поняла, — озадаченно говорит Ася. — Я разозлилась, не смотрела на него и как-то… упустила.

— Да уж… «Место, где конь стоял, все видели, куда богатырь уехал, никто не знал — следа не было…»

— Он вообще в порядке, этот богатырь?

Я баюкаю свою любовь, как раненую руку, и отдёргиваю её от всего, что может задеть, ещё до того, как осознаю опасность. Но боль — боль остаётся.

Оболочку моего мира грызут, я знаю, что скоро она лопнет, но каждый раз думаю: не сегодня.

Планы на завтра никто не обсуждает — как будто завтра не существует.

Я застала время, когда на Озёрах не было никого, кроме Боба, а в единственной избушке в Туре, чёрной и страшной развалюхе, Таракай рисовал своих барсов, бродяг и чудесных дев.

И, знаешь, мне ужасно интересно, что ты все это время читала. Ты, наверное, не любишь, когда спрашивают, раз оборачиваешь книги, но я просто извелась от любопытства. Уверена, что-то хорошее, и я все думала – а вдруг я тоже это люблю, вдруг – за то же самое, было бы здорово…