"Поэт в ******... Гораздо больше, чем поэт..." (с)
Старая квартира с множеством комнат, где потолки висели так высоко, что один высокий человек мог с лёгкостью расположится на шее другого и одновременно с огромным трудом дотронуться на пожелтевшей побелки, смахнув следы старой, выцветшей паутины. Здесь много курят и спорят. Молодые литераторы со всего союза пытаются привнести что-то новое, бесконечно диктуя и сетуя в призрачных, как построение коммунизма надеждах, что их заданный вектор создаст что-то не пропахшее нафталином, что скоро их будут печатать в множестве книг и цитировать в каждой квартире, на площади маленькой кухни, которая в несколько раз меньше огромного шкафа, что стоял у них за спиной. Каждый из них хочет, чтобы его признали, рукоплескали и просили прочесть что-то ещё из своей синей тетради вымазанной огуречным рассолом и небрежно пролитой водкой. Все они молоды и чувствуют, что вся их жизнь впереди, а они непременно возьмут её за волосы, совершая грубые действия, которые можно подсмотреть лишь в замочную скважину, будучи непослушным ребёнком или услышать за стенкой, которая тоньше души даже самых преданных слушателей.
Здесь читают стихи... Множество поэтов ждут своей очереди. Больше всех хочет читать и волнуется один молодой Харьковский автор. Он с трудом признаёт, что кто-то способен быть лучше него и что его стихи похожи на одного старого деда. Таких как он просто не существует! От него не пахнет провинций и он презрительно смотрит на тех, кто ничего не создал в этой жизни и только лишь требует! Заводчане хотят получать больше чем он, считая себя элитными гражданами. А что они создали? Тонны деталей для потребления? Он поклонялся тому, кто создал верлибр, ямб и хорей, потому что считал, что только такие люди способны иметь право на жизнь и быть полезными обществу, являясь ориентирам другим. У него была женщина, которая просила меньше пить и больше писать. Многих он презирал и считал себя куда выше. Страна... Люди... Стоит ли суетиться? Мы должны жить, как учит мудрый Гробман: "Рубль в день и уровень жизни, требующий более рубля в день, согласно Екклезиасту, есть суета сует и всяческая суета!" А что страна, которая его взрастила и не даёт его голосу стать более звонким? Внутри её можно было бы приспособиться, но разве так можно прожить целую жизнь? А внешне? Что там? Внешняя политика Советского государства была постоянной и в определенном смысле справедливой. Советы не предавали своих друзей, довольно часто выступали на стороне слабейшего против сильных планеты, иной раз предпочитали дружбу интересам политическим, что является в безжалостной сфере внешней политики скорее явлением исключительным. О, разумеется, они никогда не отказывались проглотить страну или кусок территории, если предоставлялась возможность, но какое государство и когда от этого удовольствия отказывалось? Его мысли прервал чей-то голос. Красивый и громкий.
- Сейчас я выберу, кто будет следующим! - сказал Арсений Тарковский. - Вот вы человек, что не снял свою шляпу. Прочтите стихи!
- Я? - спросил "гениальный писатель".
- Да! Я же на вас смотрю в данный момент. Не задерживайте публику и прочтите, что вы там принесли нам на общественный суд. По памяти или с тетради?
- С тетради! Я слишком много пишу, чтобы запомнить... - похвастался поэт, пытаясь прокашляться. - Я начну?
- Да. Садитесь на стул или станьте, как вам удобно и начинайте! - скомандовал гулко Тарковский.
Лимонов тяжело вздохнул и подумал:"Снова не я...", потом горько взглянул на то место, где он должен был бы красоваться перед другими. Он прочитал бы им что-то вроде:
"Только кухню мою вспоминаю,
А больше и ничего.
Большая была и простая,
Молока в ней, хлеба полно.
Темная правда немного,
Тесная течет с потолка.
Но зато как садишься кушать,
Приятно движется рука."
Он поежился, предаваясь потоку своих мыслительных действий: "Нет! Что что-то не то... Не та реакция будет. Не будет оваций и просьбы прочитать что-то ещё... Лишь тишина, дробящая в ухо, гулом взрыва атомной бомбы, спрятанной под крышкой старой кастрюли.
- Можно другое прочту? - застенчиво спросил бы поэт, поправляя часть непослушных волос и оглядываясь на реакцию остальных безучастных людей.
- Конечно! Но не до утра! - сказали из толпы и рассмеялась, но как-то по доброму.
Не так он себе представлял свой дебют... Ой не так! Всё должно было быть как-то иначе! Он думал, что все разорвутся от чувства собственной ничтожности и проклятой зависти, от того, что они никогда не будут способны писать и чувствовать, как великий мастер Лимонов.
- Другое! - сказал автор и начал цитировать, пытаясь овладеть дрожью тела и непослушного голоса:
По улице идет Кропоткин
Идет Кропоткин шагом дробным
Кропоткин в облака стреляет
Из черно-дымного пистоля
Кропоткина же любит дама
Так километров за пятнадцать
Она живет в стенах суровых
С ней муж дитя и попугай
Дитя любимое смешное
И попугай ее противник
И муж, рассеянный мужчина
В самом себе не до себя
По улице еще идет Кропоткин
Но прекратил стрелять в облаки
Он пистолет свой продувает
Из рта горячим направленьем
Кропоткина же любит дама
И попугай ее противник
Он целый день кричит из клетки
Кропоткин - пиф! Кропоткин - паф!
- Браво! Молоток! Возьмём парня в СМОГ? Читай ещё! - кричала бы публика, признавшая гения, но сейчас он просто стоял и смотрел, как очередной "гениальный" писатель, что-то бубнил и терялся. "Так глупо пр***ать свой шанс..." - подумал он и задумчиво закурил. Он вспоминал зачем он сюда приехал. Явно не для того, чтобы ждать своей очереди и спать с женщиной на которую ему всё равно. Он вспоминал разговоры с отцом о танках в Чехословакии. Любви к Родине... Как говорил о том, что не нужно рекламировать и заставлять любить то, что и так хорошо, поэтому он смеется с такого навязывания, что выдала линия партии. Примерно так, цитата была совершенно не точной, но он обязательно напишет и вспомнит их разговор в своей книге об этом прожитом времени. Надеюсь, что никто не утратит рукопись, что он будет хранить в своем дубовом столе, который будет выпущен явно не в Чехословакии. "Писатели..." - думал он. "Вот например Чичибабин или как его там? Впервые Эд заподозрил Чичибабина в демагогии на таком же вечере поэзии. Тот прочел стихотворение, в котором рефреном множество раз повторялась строка: «Самые лучшие люди на свете — это рабочие». «Как же, на х, рабочие ему лучшие люди, — думал Эд сидя в зале. — Врешь, сука горбатая (Чичибабин горбился), я сам был рабочим и с большим удовольствием свалил из этого сословия. Я был знаком с тьмой рабочих, х-то они лучшие люди… В рабочих закономерно остаются те, кто не смог стать ничем большим, у кого нет таланта, то есть самые ничтожные представители человечества. Жулик е*ый. Зачем написал такое — чтобы лизнуть жу советской власти?» Он презирал подобных людей. Иногда в условном *ном "ССэсоце" может быть куда более человеческого, чем в таком рваном гдоне пищащем патриотизмом. Тем временем он слушал стихи "поэта", который неустанно вещал и размахивал руками, пытаясь заманить больше внимания:
Жизнь наша проклята,
Мы позабыты...
В майской Москве мы утоплены
Словно пуговицы из петли... Нам не выйти
Только повеситься или бороться
Сквозь тополиные дебри
"Партия" - кричали они... "Наше солнце!"
А мы бы за бусы продали бы Родину, словно мы негры
"А вот это неплохо!" - подумал Лимонов, причмокивая губами и представляя негритянскую шею... "Об этом нужно подумать и записать. Негр, поцелуй... Что-то в этом есть, но может быть ещё больше скандала? Да! В какое же дикое время живём! Ну нуя... Я покажу здесь, кто такой Савенко." - продолжил он размышлять, глядя на красивую женщину. Леночка... «Эту бы я в*ал», — подумал поэт, все еще пользовавшийся для внутренних монологов лексиконом своего преступного отрочества. Следует уточнить, что в этом выражении был заключен для него куда более широкий и чистый смысл — имелось в виду, что он бы познакомился с Леночкой поближе. Она не такая как все люди... А что они? Пожалуй, самое время поговорить о простых людях. Врезать им. Они кишели вокруг наших героев. Набивали собой трамваи, троллейбусы и метро. Они трудились на многочисленных московских предприятиях и два раза в месяц получали из рук кассиров предприятий деньги. Простые люди привилегированно обитали в комнатах или квартирах, обходившихся им в три-пять рублей, а не в тридцать-сорок, как нашим непрописанным героям. Заходя к ним время от времени или сидя рядом с ними в столовых, можно было увидеть, что питаются они чаще и много лучше Эда и Анны… Можно было также услышать (в трамваях, троллейбусах и столовых, в очередях и на парковых скамьях) непрерывные жалобы простых людей на жизнь. Они требовали лучшей жизни. С точки зрения Эда и Анны, брезгливо не доедавшие сосиски и тефтели в столовых (Эд приспособился доедать за ними. Вначале стесняясь, воровато. Позже без стеснения), простые люди не заслуживали лучшей жизни. Ибо их умения и таланты не стоили даже той заработной платы и тех условий жизни, в которых они находились сегодня. За переноску бумаг со стола на стол, за печатание на машинке, за умение выточить из металла деталь, соединение при помощи гвоздей двух досок, за то, что слесарь домоуправления знал, в какую сторону повернуть гаечный ключ, меняя отрезок трубы, они хотели все блага цивилизованного мира. Блага, которые (они знали, слыхали, чувствовали) им должен мир. Простые люди не сомневались в своем праве на эти блага. Подобно Эду и Анне, простые люди не любили начальников, но, в отличие от наших паршивых овец, их нелюбовь не была эстетической, простые люди ненавидели начальников за то, что те не выдают им якобы полагающиеся им блага. Простые люди, может быть, подсознательно были уверены, что где-то, охраняемый начальниками, хранится гигантский бездонный мешок с подарками (автомобилями, коньяками, норковыми шубками) и мерзкие начальники лишь отказываются его развязать и приступить к раздаче населению Союза Советских — благ… «Вот в других странах… Вот в Англии… Вот в Америке…» — хрипели у пивных ларьков животастые ленивцы. Эд и Анна считали, что народ разбалован. Что народ мечтает мало работать и много развлекаться. Они считали, что народ — опасный и прожорливый зверь, и, не испытывая симпатии к начальникам, все же думали, что начальники необходимы, дабы надзирали за опасным зверем. И брезгливо сторонились и тех и других, не желая быть втянутыми в их каждодневную борьбу. Козье племя, с зеленого детства усвоенная Эдом презрительная кличка, шныряло вокруг с недовольными, усталыми, грубыми и вульгарными лицами. Эд и Анна, не удивительно ли (!), были большей частью довольны жизнью. И часто веселы. Но, с другой стороны («с одной стороны», «с другой стороны» — столь же любимые нашим героем идиомы, как и «козье племя». Он всегда имел по меньшей мере два одновременных взгляда на вещи, что свидетельствует о чем? О его философском темпераменте?), что еще есть у козьего племени, кроме биологических удовольствий и потребительства? Интеллектуальные радости козьему племени мало доступны. Не говоря уже о радостях творчества… А "настоящий поэт" всё упорствовал декламируя свои никому ненужные строчки:
Гениальный писатель или писака
Марает бумагу или создаёт что-то больше иконы
Подросток Савенко или Лимонов себя называет
То, что будут читать сквозь поколения дома
И пускай другие смеются,
Что за имя себе выбрал герой
Партия коммунистов глупо лоснится
А народ с рожей хмурой, будто съел он лимон.
Он обязательно обо всём напишет в своей книге. Красивым языком. Про несколько дней в Москве, что было до них, свои литературные бунты и мысли. В ней будет много людей и событий. Как он однажды всё же прочтёт, как его будут хвалить и восторгаться. Бунты с Тарковским. Тот смешной случай с Сартром. Это когда в ней будет говориться о том, что Эрнст — звезда культуры нового типа. Больше известны скандальные истории, связанные с ним, чем его работы. Последний скандал: Эрнст отказался слезть с лестницы, чтобы пожать руку явившемуся к нему в мастерскую Жан-Полю Сартру. «Я работаю». Так, во всяком случае, утверждает молва. По другой версии той же истории — Эрнст послал Сартра на х. Обе версии нравятся «всей Москве». Так как Эрнст — наш человек, то получается, что это мы, московская контркультура, послали на х их Сартра. Пренебрежительно отказались сойти с лестницы, где мы работали. Их Сартр потоптался у подножья лестницы и ушел. Мы победили.Победит ли он сам? В тот момент он не знал, а только верил смотря на другого поэта, которого про себя нарочито записал в бездарные бл***. Книги... Сколько всего выйдет из под авторского пера в угоду или для шока толпы? В этой он описал несколько майских дней и немного, что было до этого. В других напишет о том, как он уедет и станет здесь лишним. Потом их кто-то прочтёт и люди разделяться на несколько нередких фронтов. Кто-то будет считать это скучным и пресным, а кто-то гениальным. Будут спорить сосал он или нет? Вот вам загадка и что займёт мысли толпы. А кто-то решит не читать... Сами вы как? Будете? В любом случае...
"Читайте хорошие книги!" (с)
Надеюсь, что эта станет ещё одним экземпляром из данного списка...
138 понравилось
