Восход Эндимиона

"Пока чужая боль не станет твоей, ты не постигнешь язык живых."

"Эволюция приводит к появлению человека, а человек долго и мучительно обретает человечность…"

Любые описания близости – нелепы, но сама близость нелепой быть не может, если ты близок с тем, кого действительно любишь.

Боль – штука любопытная и обескураживающая. Мало что на свете способно столь бесцеремонно и столь решительно завладеть вашим вниманием, и мало о чем столь же скучно слушать или читать.

Жизнь любит жизнь. Вот так вот все просто. Но что куда более поразительно – не-жизнь тоже любит жизнь… и хочет влиться в жизнь.

Просто дурацкие человеческие эмоции.

Я повернулся, чтобы уйти к остальным, но А.Беттик придержал меня за локоть.

– Месье Эндимион, – вежливо произнес он, – если под человеческими эмоциями вы подразумеваете любовь, то мои довольно длительные наблюдения за человечеством подсказывают, что любовь не может быть дурацкой эмоцией. Я понимаю, что мадемуазель Энея права, когда учит, что любовь – главная движущая сила Вселенной.

Один год, одиннадцать месяцев, неделя и шесть часов для того, кто этого хочет, могут стать вечностью. Вечностью может стать и день. И даже час.

Я бы не смог этого сделать, будь я бессмертен. Такая сила любви к жизни и друг к другу может быть дана - понял я раз и навсегда - только сметным, чей век краток и всегда омрачен тенью смерти и потерь.

Сердца скорбят о смерти монаха, но жизни не стало меньше. Равновесие во Вселенной не поколебалось ни на йоту. И все же вся Вселенная - отраженная в разуме и сердце монаха - погибла.

– Вера в друга… это дружба, – сказал я. – Верность. – И, помедлив, прибавил: – Любовь.
– А вера в мессию? – спросила Энея.
Я досадливо махнул рукой.
– Это религия.
– А если твой друг – мессия? – не унималась она.
– То есть если он думает, что мессия? – уточнил я и снова пожал плечами. – Наверно, ты хранишь ему верность и пытаешься уберечь от сумасшедшего дома.

И тут я понял: есть только боль, она над всем, превыше всего – превыше идеологий, честолюбивых устремлений, мыслей, эмоций; я знал это с детства, я видел, как умирала от рака моя мать. Есть только боль. И спасение от боли.

– Сохранять традиции хорошо, но здоровый организм развивается… и культурно, и физически.

Это значит да, Рауль?
– Это значит «дерьмо». Ненавижу мучеников. Ненавижу предопределение. Ненавижу истории любви с печальным концом.
– И я тоже. Значит, договорились?

...в те времена экономика не была по-настоящему универсальной и зависела от частных коммерческих структур, называемых банками, от золотых запасов и от реальной стоимости денег - железных монет и кусочков бумаги, которые, как тогда полагали, имели определённую ценность. Короче говоря, массовая галлюцинация...

Выбери снова

Близость с тем единственным существом, которое стоит любить, – высочайшая награда, перевешивающая всю боль, горе, всю твою нелепость, одиночество, компромиссы, сопровождающие жизнь человеческую.

Именно этим и занимаются мессии, Рауль, – перекидывают мостки между мирами. Между эпохами. Объединяют в единое целое непримиримые концепции.

Главный недостаток безумной любви в том, что она напрочь лишает тебя сна.

В жизни чаще всего так и бывает: вещи вроде бы незначительные причиняют самую сильную боль.

Он никогда не доверял людям, которые просят разрешения говорить свободно, равно как и тем, кто клянется говорить искренне или любит употреблять выражение «честно говоря».