Цитаты из книги Пост-Европа

В книге «Евродаосизм» Петер Слотердайк описал европейский модерн как ускоряющееся движение к тотальной мобилизации; эта мобилизация также порождает усталость, которая затем требует евродаосизма — поиска некой восточной мудрости, способной заполнить духовную пустоту, возникшую после секуляризации христианства. Этот «евродаосизм», конечно, является сатирой, но в то же время он подтверждает хайдеггеровский диагноз западной болезни: ни даосизм, ни буддизм не помогут Европе избавиться от этой усталости или от влечения к мобилизации. На самом деле этот феномен свидетельствует лишь об абсолютной нерелевантности восточного мышления для Запада, тогда как Запад продолжает мобилизовывать Восток с помощью своего технонаучного знания рыночной экономики. <…> Но этот вердикт о нерелевантности буддизма и даосизма для Запада, равно как и признание и их элементами философии нью-эйджа, лишает эти направления мысли возможности участвовать в будущей всемирной истории. И это исключение происходит не только по вине хиппи, благодаря которым восточная философия приобрела дурную славу, но и в силу того, что на Западе восточное мышление долгое время считали неполноценным — иначе к ней относились лишь специалисты по восточной культуре.

Неоспоримо, что Азия уже давно вовлечена в процесс европеизации (а позднее и американизации); Как признал в середине ХХ века японский собеседник Хайдеггера, «в условиях современной технизации и индустриализации всех частей света здесь уже нет другого выбора». Иначе говоря, азиаты становятся европейцами, как бы ни хотелось это отрицать. Это хорошо заметно не только в политических и экономических системах, но в повседневной жизни: чтении, выпивке, питании и потреблении; в то время как в Европе, даже в некоторых столичных городах, всё хоть как-то связанное с Азией, сводится к нескольким несчастным азиатским ресторанам и уйме экзотических клише.

Азия в значительной степени подвержена влиянию муссонов, и, согласно Вацудзи, относительное отсутствие сезонных изменений способствуют формированию у людей более мягкого характера, особенно в Юго-Восточной Азии, где постоянно тёплая погода, природа обеспечивает изобилие пищи, а значит, и отсутствие необходимости много трудиться ради выживания или день за днём беспокоится о пропитании. Схожим образом отсутствие природных ресурсов порождает солидарность между людьми в пустынях Ближнего Востока, благодаря чему, например, еврейский народ, даже проживая в диаспоре, сохраняет единство. Напротив, на равнинах Европа чёткие и регулярные сезонные изменения демонстрируют постоянство законов природы, что, в свою очередь, способствует представлению о возможности её покорения с помощью науки.

Если постъевропейская философия возможна, то она должна будет противостоять американскому консьюмеризму, который в то же время является индивидуализмом par excellence, и предложить другую либидинальную, культурную и политическую экономию. Возможно, именно в этом и заключается главная слабость Европы после Второй Мировой войны: Европа не смогла противостоять рыночной экономике и консьюмеризму — тому самому американизму, который описывал Хайдеггер. Поэтому новая модель индивидуации, к которой призывает Стиглер, должна преодолеть не только индивидуализм, но и построенную на нем либеральную демократию.

Пролетаризация началась тогда, когда сапожник XIX века был вынужден покинуть свою мастерскую и работать на фабрике, где производилась похожая, но стандартизированная обувь. Сапожник больше не руководствовался своими собственными знаниями, а выполнял одни и те же инструкции — иначе говоря, он терял навыки. В обществе потребления пролетаризация приобретает еще более радикальный характер: она прерывает ноэтический процесс обучения, а вместе с ним и либидинальный процесс инвестирования, порождая при этом множество форм зависимости, например, от шопинга, видеоиг, социальный сетей и т.д.