Утраченные иллюзии

Оставшись наедине с матерью, Ева, прежде чем опять лечь в постель, сказала ей:

— Увы! В нашем поэте, сдается мне, есть что-то от красивой женщины самого последнего разбора...

— Ты права, — кивая головой, отвечала мать. — Люсьен уже забыл не только свои горести, но и наши.

- На тебя тут клеветали, оправдывая пословицу: Нет пророка в своем отечестве.

В денежных делах все как-то улаживается, но чувства неумолимы.

Ева была именно из тех сестер, которые готовы сказать виновному брату: «Прости мне твои грехи...»

То было восхитительное мгновение, когда у края самых каменистых дорог нищеты и порою в глубине бездны расцветают розы любви и нежности.

— Послушай, Давид, мы с тобой школьные товарищи, я берусь тебя защищать, но наперед знай: защита в обход закона станет тебе в 5-6 тысяч франков... Не сори деньгами!

- Наши деды говорили: «Береги честь смолоду...»

— Мерсье, 50 лет назад, сказал в своих «Картинах Парижа», что литература, поэзия, искусство и наука, эти детища человеческого мозга, никогда не могли прокормить человека.

- Годы унесут цветы, наступит день, когда останется лишь одна выцветшая ткань; а если ткань плоха, она превращается в отрепья.

- Люсьен — арфа, струны которой натягиваются и ослабевают по воле ветра.

К чести его следует сказать, что эти деньги жгли ему руку и он хотел их возвратить; но он был вынужден принять их как знак последнего бесчестия парижской жизни.

Совесть была его неумолимым судьей.

Он почувствовал себя игрушкой в руках завистливых, алчных, вероломных людей. Кем он был в этом мире честолюбцев? Ребенком, который гнался за суетными удовольствия и наслаждениями, ради них жертвуя всем; легкомысленным поэтом, порхавшим, точно мотылек, от огонька к огоньку, без определенной цели; рабом обстоятельств, преисполненным добрых намерений, которые неизменно завершались дурными поступками.

Поэт медленно возвращался домой, охваченный унынием, которое привело бы его к самоубийству, если бы за мыслью следовало действие.

Тот, кто желает преуспеть, и тем более в области политики, должен идти вместе с главными силами.

Никакими словами, никакими красками не изобразить ни той ярости, что овладевает писателями, когда страдает их самолюбие, ни той энергии, что просыпается в них, когда они уязвлены ядовитыми стрелами насмешки.

— Что за нация! Добро и зло мирно уживаются в ней.

Как говорит Шарле: «Плевать в колодец? Да никогда!»

— Народ лицемерный и лишенный великодушия. Он изгонит из своей среды талант, как афиняне изгнали Аристида.

Он уступил желанию, плененный иезуитством страсти.