Москитолэнд

Никто не послушал. Никто никогда не слушает. Чёртовы людишки.

Шёпот, оказывается, куда громче крика.

Вспомни, как важно облекать все свои чувства в слова. Порой проблема кажется несущественной, пока не скажешь о ней вслух.

Какое-то время едем молча, и не знаю насчёт Арлин, но как же приятно сидеть к кому-то так близко и не чувствовать неистребимой потребности поговорить. Нам обеим достаточно просто... быть.

За окном целый океан деревьев, и я вижу всё словно в замедленной съёмке: каждый ствол (якорь), каждую верхушку (накатывающую волну), тысячи изогнутых ветвей, листьев, острых сосновых иголок. Моё прозрачное отражение в стекле напоминает призрак. Я часть этого древесного моря, этого смазанного пейзажа.
— Все мои острые углы, — шепчу я.

Мы только что встретились, но время не имеет значения, когда речь заходит о родственных душах.

Я слышу мамин голос – звенящее эхо, музыка моего детства: «Срази его наповал добротой, Мэри. Уничтожь любезностью».

— Знаешь, в молодости я думала, что чем дольше проживу, тем больше всего пойму. Но теперь я старуха, Мим, и клянусь, чем дольше я живу, тем меньше вижу вокруг смысла.

... Теперь я знаю, что создает Бог в гневе – людей со склонностью к пустоте. Не изначально пустых… а пустеющих со временем. Людей, которые когда-то были полными. Которые жили, мечтали и, прежде всего, переживали о чем-то, о ком-то. И вот в таких людях он оставляет заклепку, чтобы потом — пуф, выпустил, закрыл — превратить их в Огромное Пустое Ничто.

– Вот потому у меня и нет парня, – шепчу я, отворачиваясь к окну.
«Потому что ты дважды за утро вспомнила «Властелина колец», или потому что разговариваешь сама с собой?»
Ну да, подловила сама себя.

Мы всю жизнь бродим по склонам холмов, прочесываем четыре стороны света в отчаянных поисках одного-единственного, что б его, своего человека. И наверное, отыскав его, мы находим свой дом.

Всякий великий персонаж, Из, существует ли он на страницах или на экране, многомерен. Добряки не всегда хорошие, и негодяи не от и до плохие, а персонажи-крайности вообще не должны существовать. Помни об этом, когда я опишу свои последующие выходки, ибо хоть я и не злодейка, но не застрахована от злодеяний.

Я коллекция странностей, цирк нейронов и электронов: мое сердце – инспектор манежа, душа – воздушный гимнаст, а весь мир – мои зрители. Звучит чуднό, потому что так и есть, а так и есть, потому что я сама чуднáя.

Будь уверена, из всех презренных качеств, свойственных человеку, самое жалкое на сегодня – это пытаться быть тем, кем не являешься.

Жестокие разочарования поутру проще переварить под чашечку свежего кофе.

Я думаю о тех днях, когда лежала в кровати, испуганная не родительским криком, а тем, что он означал. И вот что я узнала: невозможно гадать, когда твоё сердце остановится, и при этом не представлять, что, вероятно, сейчас и есть тот самый момент.

Пустая комната, телевизор включен, но без звука. Никто не ждал. Никто не злился. Никто не волновался. Боже мой, Из... Надеюсь, ты не знаешь, каково это.

Мне удаётся поймать идеальный баланс между «счастлива» и «несчастна» – в этом промежутке на удивление узкий спектр эмоций.

Во всех моих любимых фильмах есть нечто общее: особые моменты, когда остро чувствуешь, что режиссёр раскрывает не только историю персонажа, но и свою собственную. Эти моменты прекрасны, пронзительны и ужасно редки.

«Когда ты родился, ты плакал, а мир радовался. Живи же так, чтобы, умирая, радоваться, пока мир плачет». Забавно, в детстве, когда мама это говорила, я не знала, смеяться или плакать. А теперь знаю правду. Можешь и смеяться, и плакать, Из. Потому что это практически одно и то же.