Rip Van Winkle

Однако Рип Ван Винкль, был один из тех счастливых смертных, которые, не заботясь ни о чем, просто ели свой хлеб, предпочитая экономить пенни, а не зарабатывать фунты. И если бы не его жена, он так и прожил бы свою жизнь в полном умиротворении, но она все пилила и пилила его, твердя о его лени, беспечности, и том разорении, которое он приносит своей семье. И днем, и ночью не закрывала она рот и все, что Рип ни говорил и ни делал, вызывало поток еще большего красноречия. В ответ на это брюзжание жены, Рип имел привычку пожимать плечами, качать головой, отводить взгляд, но ничего не говорить. Это еще больше раздражало миссис Ван Винкль, и тогда Рипу ничего не оставалось, как смываться из дому, что, собственно, и было его единственным спасением.

Однако у Ван Винкля был недостаток и довольно существенный. Бог создал его таким, что он испытывал великое отвращение к любому полезному труду себе на благо. Вряд ли это происходило из-за недостатка настойчивости и усердия, ибо он мог просидеть целый день на мокром камне в ожидании клева с длинной и тяжелой удочкой, не издав ни звука. С ружьем на плече мог он часами бродить по лесам и болотам в поисках белок и диких голубей. Рип Ван Винкль никогда не отказывался помочь соседу в самой грязной работе: первый бросался он молотить кукурузу или строить каменную ограду. Деревенские женщины часто просили его выполнить мелкие поручения, которыми их менее обязательные мужья пренебрегали, и он охотно этим занимался. Одним словом, Рип был готов на любую работу, кроме работы на собственной ферме или во благо своей семьи.

Всякий, кому приходилось подниматься вверх по Гудзону, помнит, конечно,
Каатскильские горы. Эти дальние отроги великой семьи Аппалачей, взнесенные
на внушительную высоту и господствующие над окружающей местностью, виднеются
к западу от реки. Всякое время года, всякая перемена погоды, больше того -
всякий час на протяжении дня вносят изменения в волшебную окраску и
очертания этих гор, так что хозяюшки - что ближние, то и дальние - смотрят
на них как на безупречный барометр. Когда погода тиха и устойчива, они,
одетые в пурпур и бирюзу, вычерчивают свои смелые контуры на прозрачном
вечернем небе, но порою (хотя вокруг, куда ни глянь, все безоблачно) у их
вершин собирается сизая шапка тумана, и в последних лучах заходящего солнца
она горит и сияет, как венец славы.

Имя ребенка, внешность матери, ее голос — все это пробудило в Рипе вереницу далеких воспоминаний.
— Как тебя зовут, милая? — спросил он.
— Джудит Гарденир.
— А как звали твоего отца?
— Его, беднягу, звали Рипом ван Винклем, но вот уже двадцать лет, как он ушел из дому с ружьем на плече, и с той поры о нем ни слуху ни духу. Собака одна вернулась домой, но что сталось с отцом, застрелил ли он сам себя или его захватили индейцы, — никто на это вам не ответит. Я была тогда совсем маленькой девочкой.
Рипу не терпелось выяснить еще одно обстоятельство, и с дрожью в голосе он задал последний вопрос:
— Ну, а где твоя мать?
— Она тоже скончалась; это случилось недавно. У нее лопнула жила — она повздорила с коробейником, что прибыл из Новой Англии.
По крайней мере хоть это известие заключало в себе кое-что утешительное.