Свое знакомство с Дафной Дюморье я начала, прочитав произведение Французов ручей. И это скажу я вам было моей роковой ошибкой. Язык во Французовом ручье настолько романтизирован, что у меня сложилось впечатление, будто Дюморье имеет такой стиль изложения. И естественно всякое дальнейшее знакомство с ней было прекращено. И только господин случай снова свёл меня с автором.

Как же я ошибалась, думая, что Дафна Дюморье это автор любовных романов, лирической прозы, да и вообще чтиво для дурочек.

С рассказом Птицы я хотела познакомиться с того момента, как узнала, что одной из экранизаций Альфреда Хичкока стала данная работа Дюморье. Да и вообще, стоит ли говорить, что это самый знаменитый рассказ автора. Скажу вам, что я была приятно удивлена. Мне безумно понравился рассказ. Эта мрачная, холодная атмосфера нагоняет жути. Описано все очень реалистично. Я прям, как на яву видела эти огромный стаи птиц, слышала трепет их крыльев, представляла, как они разбиваются о стены дома.

Одно только вызывает во мне непомерную грусть и сожаление. Это размер рассказа. Он очень маленький. Очень, очень маленький. Ты буквально только вошёл во вкус, как произведение закончилось. Хотелось бы понять это явление. Почему вдруг птицы начали собираться стаями? Почему нападали на людей. Какое отношение имеют приливы и отливы к поведению птиц? У меня столько вопросов к автору.
У Птиц нет концовки, от слова совсем. То есть просто повествование обрывается где-то на середине сюжета. Мне не очень понятен ход автора. Почему было не написать полноценную историю? Тем более задел такой хороший. Может это специально, оставить открытую концовку, из серии "читатель додумай сам". Или же у Дюморье не было возможности дописать текст. Непонятно...

Тем ни менее, это отличный рассказ. Атмосферный, гнетущий. Очень советую.

Поскольку я читала сборник рассказов Дафны Дюморье, стоит заметить, что ещё три рассказа из этого сборника мне приглянулись. А именно: Монте-Верита, Яблоня и Маленький фотограф.

Особенно на эмоции вывел рассказ Яблоня. Это история о пожилой семейном паре и об отношении супругов друг к другу. У мужа оказалось настолько скотское отношение к своей супруге, что меня бомбило на протяжении всей истории. Ну нельзя так себя вести, зачем делать близкого человека несчастным?

Как заключение стоит отметить, что у Дафны Дюморье рассказы каждый со своим настроением. Вы не найдете только романтику или драму, триллер или готику. Всегда разная и интересная. И это здорово!

Иногда, под вечер, нервы расшалятся как дети, словно барабашки играют в снежки твоим участившимся пульсом: вот, улыбчивый снежок прилетел прямо в лоб: привет! Поиграй с нами! Мы не расскажем.. санитарам.
Так вчера ночью прилетело ко мне письмо от любимой.. в лоб? В ягодицу? Не важно.. словно ласковый и игривый снежный (нежный!!) человек, по весне флиртует со мной. А я убегаю от него, зачем-то.
Я взрослый человек, ужастиков не боюсь, но когда читал Птиц, странный «тик» напал на меня. Нервы..

То под глазом стало «мигать», словно перепуганный и заикающийся вечерний фонарь, то на правой руке тик разыгрался, то на плече и даже… на попе.
Словно что-то во мне тайно переговаривалось друг с другом, перешёптывалось обо мне (или о моём смуглом ангеле?).
Я не сумасшедший, честно. Но в какой то миг, поймал себя на мысли, во время чтения, что если я поверну голову, то увижу, как из-за угла стены в зале, выглянет… робкая голова чайки, и спрячется.

Я взрослый, разумный человек, и поэтому на 98 % был уверен, что этого не будет, не может быть.
Прервал чтение. Повернул голову и смотрю на угол стены. Словно я на дуэли с невидимой чайкой.
Никого нет. Лёгкое чувство победы и даже… торжества. Даже вслух прошептал: ура.. Правда — робко (аплодисменты тика под глазом и на попе).
И вдруг.. из-за угла, робко выглянула мордочка… моего кота Барсика, чёрно-белая, как чайка.
Я взрослый человек. Но на миг я перепугался, словно это и правда — чайка.
Знаете, кошки иногда любят вот так робко, месяцем мордочки, выглядывать из-за угла, словно бы говоря, не словами, а самой мордочкой и её мхатовской грустью: Саша.. читаешь, да? Опять читаешь? А я кушать хочу. Забыл? Эх, Саша, Саша..

Тема бунта птиц, против человечества, меня очаровала в рассказе.
Некий апокалипсис, точнее —  утраченный апокриф казней Египетских.
Мы как-то привыкли, что конец света начнётся эпохально и почти по-голливудски, с сиянием грозных крыльев ангелов в мрачных небесах, или яркие, задумчивые медузы водородных взрывов, медленно и роскошно проплывут над сумерками разрушенных городов.

А что.. если апокалипсис начнётся просто? Просто природа, наша милая природа, словно русский крестьянин, измученный и долго молчавший, долго терпевший, вдруг скажет Слово, то самое Божье Слово, над которым мы так смеялись, не веря в него, с ласковым расизмом относясь к природе, как к чему-то низшему, посланному нам, в рабы и в жертву.

Так как начнётся Апокалипсис?
Мы просто будем сидеть на диване, читая вечером книгу, уютно накрывшись пледом, и к нам подойдёт наш милый кот, опустит свою мордочку на колени и скажет, с грацией голоса смуглого ангела, с которым я расстался: Ну вот и всё, Саша. Это конец.
И грустно лизнёт вашу руку. И скажет, обернувшись на окно: не смотри туда, милый. Там страшное..
Разумеется, сначала я возьму в руки бутылку вина, которая стоит рядом и внимательно посмотрю на этикетку: не сивуха ли?

Рассказ мне напомнил несколько произведений, объединённых в одну мелодию: Солярис — Лема, Война миров — Уэллса, Чума — Камю.
Рассказ начинается с тонкого символизма, я бы даже сказал — с гостеприимного символизма, какой присущ настоящему шедевру, словно ты пришёл в вечернее кафе выпить чашечку кофе, и вам принесли — от заведения, в подарок — чудесный вишнёвый пирог; очаровательная официантка, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, поцеловала вас в щёку, и положила на столик, письмо от смуглого ангела.. с которым вы давно расстались.
И вы с изумлённой улыбкой спрашиваете: боже мой.. это не сон?

И официанточка, с ласковой улыбкой отвечает: Ну разумеется нет. Хотите, я вас поцелую ещё раз? Или ущипну? А хотите.. меня ущипните, Саша.

• Вы знаете моё имя?
• Я всё про вас знаю. Вас все тут знают. Ну.. можно было ущипнуть и за руку, Саша.

Сюжет развивается после войны. Главные герои — семья: муж, жена и двое детей.
Мужчина, инвалид войны, и у него символичное имя — Нат. Есть в нём что-то от Ночи (Найт), и от Ноя.
Надвигается катастрофа. Не всемирный потом, но — птицы. Целое море птиц.
Они надвигаются постепенно, и предусмотрительный Нат, строит из своего дома, как бы Ковчег: заколачивает окна и т.д. (соседи смеются над ним).

Вместе с птицами, надвигается и странная Чёрная зима. Без снега. Почти как в поэме Блока — 12: чёрный снег и чёрный ветер..
Поначалу, люди даже принимают это за нечто забавное и милое. Вполне возможно так будет и в конце света.
Ходят даже странные слухи: может, что-то случилось за полярным кругом?

И правда, невольно задумаешься: может за полярным кругом, в царстве холода, где по легендам христианским (если не ошибаюсь, в поэме Мильтона, именно так), в бездне льда, был сокрушён дьявол, пробудилось нечто исполинское и демоническое?
Словно сама природа пробудилась… устав терпеть глумление над собой, со стороны «царей природы».

Как сомелье от литературы, я уловил в рассказе тонкую и пряную нотку мифа о распятом Прометее и коршуне, терзавшего его.

За полярным кругом, и правда иной раз кажется, что космос начинается сразу за окнами и верхушками деревьев. Точнее, мне иной раз кажется, в тоске по московскому смуглому ангелу, что космос начинается сразу за окнами.
Как обжигающая тишина космоса начинается порой за «мембраной» письма любимого человека, словно ты летишь в космосе, к созвездию Ориона, а стенка корабля, всё что отделяет тебя от полыхающего безмолвия звёздных пространств — толщиной, с письмо любимого человека.

Забавно, что многие люди в рассказе, искренне верили слухам, что это нашествие птиц — из-за русских.
Сколько времени прошло, а ничего не меняется. Особенно если вспомнить недавние события, когда одна маленькая и гордая скандинавская страна, обвинила русских в нашествии волков.
В какой-то миг, мне даже показалось, что «апокалипсис» птиц в рассказе, будет локальным, и сконцентрируется на семействе Нат.
По этой «железнодорожной веточке» фантомного сюжета, очень даже можно было пустить рассказ… под откос.
Только представьте: птицы, вдруг почувствовали мысли семьи, их ссоры и обиды тайные, боль, которую они причиняют друг другу.
Птицы — стали как бы живыми мыслями семейной пары, в ссоре.

У кого есть кошки, те наверно знают, как во время ссоры, или крика в квартире, кошка может в лучших традициях Птиц дю Морье, налететь на человека и вцепиться в него… в ногу, словно вдрабадан напившийся и разбушевавшийся хоббит.
Есть в этом даже что-то мистическое. Вот я ссорюсь со смуглым ангелом, на повышенных тонах что-то говорю ему, и даже — размахиваю руками, как итальянская птица (замечали, если в ссорах, как «конфорочку звука», укрутить голоса, то мы похожи в своих движениях, на восхитительных психов, убежавших из сумасшедшего дома вприпрыжку, словно начались вечные каникулы?

- Любимая! Давай сегодня ночью убежим из психушки!

• А нас не догонят, как в прошлый раз?
• Верь мне! На этот раз я всё предусмотрел: мы убежим… не людьми!

• Милый.. ты и в прошлый раз был, оленем. И сейчас — олень. Симпатичный олень.
• Может станем птицами? Просто Травка… далеко не убежит, пойми. Санитары откроют палату, а там.. на полу растёт травка, и пасётся олень, щиплет травку..за всякие интересные зелёные места.)

  ...и вдруг, на меня бросается Барсик, с криком чайки-камикадзе: миаууу!, и вцепляется мне в ягодицу.. в руку.

Но Дафна пошла другим путём (и слава богу!) И он чудесен.
Поймёт ли человечество, на этом пути, что тысячелетия глумилось и унижало природу, убивало её, в самом замалчиваемом геноциде в мире?
Птицы в рассказе ведут себя странно. Впрочем.. не страннее чем человек на Земле.
Птицы выстраиваются в небе, в живые облака, как при налётах немцев во время войны, затмевая солнце.
На море — они выстраиваются почти в эскадры.

Словно бы сама природа, пробудившаяся, как огромный раненый ангел, и ещё толком не умеющая осмысленно и внятно шевельнуть исполинским крылом событий — мыслящим крылом, как бы оперирует движением через боль, которую ей нанесли, и которую пережили люди, во время войны: движение крыльев Ангела, повторяет ужасы войны: тут важнейшая точка пересечения взаимной боли человека и природы.
Этот мотив мы тоже упускаем: как жестоко страдает во время войны, — природа.

Птицы начинают «действовать» только во время приливов, словно они и их гнев — это результат «мыслящего океана».
И если в Солярисе Лема, люди обнаружили на окраине галактики, на богом забытой планете — таинственный мыслящий океан, то Дафна как бы говорит нам: что с вами, люди? Зачем летать за 1000 световых лет от земли, в поисках инопланетной жизни? Вы… вы сами, ведёте себя на земле, как холодные и кошмарные инопланетяне!
И не видите.. что сама природа, её боль и красота — это и есть тот самый, таинственный и мыслящий океан!

В этом контексте, в рассказе есть примечательный эпизод.
Один богатенький фермер, когда птицы ещё не были так опасны и лишь «сосредотачивались», не верил в их опасность и с улыбкой говорил Нату, что едет пострелять их из ружья. А потом… зажарит их.
Вот такой вот апокалипсис. Фактически.. «зажарить ангелов». Кто о чём, а люди, даже во время конца света, думают о своём, и в этом смысле напоминают библейскую легенду о содомитах, которые хотели, фактически, изнасиловать ангела.

Вы думаете, они бы удивились, раздев ангела, до сияния, что у него — нет «дырочек», особенно тех, которые интересуют содомитов? О… тут, в людях нельзя сомневаться! Они бы… проделали в ангеле — новые и девственные дырочки, и не факт, что на месте «пола», и изнасиловали бы его — в грудь, в сквозные раны на ладонях, на плечах, на крыльях.
В этом смысле всё это похоже на нас в ссоре любовных, сомнениях и обидах: мы словно бы проделываем новые дырочки в душах и судьбах, воспоминаниях даже, и — с наслаждением насилуем друг друга. Да и себя..

Замечали, как наши хтонические стороны души  — сомнения, мораль, страх, гнев, эго, обиды… ведут себя как птицы Дю Морье, набрасываясь на нашу любовь и душу?
Замечали, как что-то в человечестве, ведёт себя как птицы-самоубийцы из рассказа, век от века бросаясь на красоту и человеческое, причём и на уровне внешнем, людском, и на уровне чувств?
Гибнут миллионы людей и чувств, которые слепо пикируют на что-то прекрасное, век от века, ради некой глупейшей идеи, сытой и пошлой идеи.

Но я чуточку отвлёкся. В рассказе, фермер, при фактическом начале апокалипсиса, думает — утробой: как бы зажарить птиц и покушать.
Меня это всегда изумляло. Как? Как так вышло? Люди с каким-то первобытным сладострастием пожирают (едят — тут не подходит), прекрасные существа, обитающие в небесах или в глубинах океана или лесов: если бы люди встретили эти же милые и таинственные существа, в глубинах вселенной, на далёкой планете, человечество бы изумилось их красоте, оно бы поняло, что эти создания похожи на живые строчки стихов Перси Шелли и на мелодии Дебюсси, а тут.. мы как-то зажрались и так страшно привыкли к земной красоте, что, встречая этих же таинственных и прекрасных существ в глубинах морей или лесов, неба — с содомским сладострастием желаем увидеть это у себя на тарелке, в каком-нибудь очаровательном восточном ресторанчике.
Разве это.. не апокалипсис, к которому все мы привыкли?

Если честно, я ждал, что в конце рассказа, герою, нашему Ною — Нату, приснится сон, в стиле Родиона Раскольникова в Эпилоге, о Трихинах, таинственных существах, вселявшихся в людей.
Дождался. Сон приснился.. но не тот, которого я ждал. Обычный сон, просто, чуть тревожный.
Мне бы хотелось, чтобы Нату приснилось что-то вроде этого: в заколоченные окна дома, рвутся и стучатся уже не птицы, но — огромные, лучезарные ангелы, и дом этот дрожит, ходуном ходит, как корабль — Ковчег, в девятибальный шторм, и исполинские крылья ангелов накрывают дом «с головой», словно тёмные волны с кипящей сиянием, пеной - крыльев.

Это было бы… по-русски, с достоевщинкой: главный герой хотя бы через сон, проснувшись в поту, понял бы, что всё это время, люди преступно не замечали, что в милой и несчастной природе, в прекрасных зверях — был заключён древний Ангел, Лик божий, которого мы преступно не замечали — тысячелетия, насилуя и распиная этот лик.
Если бы этот рассказ написал Достоевский, главный герой бы понял, что тот самый евангельский «Образ и подобие божие», которое челочек, в своём исполинском нарциссизме, привык относить лишь к себе, на самом деле, равноправно делится со всей милой природой, и без царства зверей и растений, птиц, этот Лик, образ и подобие — неполон  и даже — лжив и безбожен.

Я вот размышляю, почему Дафна сделала Ната — инвалидом войны?
Внешне, это вроде бы никак не проявляется. Он ходит и бегает и очень доблестно сражается с птицами.. мотыгой.
Мне кажется, что тайное и глубинное понимание рассказа таится в самом начале и оно как раз рикошетом связано в темой инвалидности Ната.
Дафна пишет в начале, что поздней осенью, птицы улетают на юг, но есть птицы, которые остаются, словно в неком лимбе, в Англии.

И тут… мои мысли оступаются. Чувствую, что это должно как-то быть связано даже не с самим Натом, и его быть может тайным желанием «переехать» из этого холодного побережья, а связано это с какой-то нравственной инвалидностью человечности, которая не может перелететь в нечто прекрасное, и остаётся наедине как бы с зеркалом своего ада, ибо птицы, безусловно, это хтоническое отражение в зеркале природы — изуродованного и бесчеловечного лика Людей, ставших единым Инвалидом.

Очень тронул меня один момент в рассказе: Нат, всю ночь забивал окна, устал сильно.. лёг спать. И утром его разбудила жена: «милый.. я не могу их больше слушать одна!
Они за окнами, ломятся!»
Боже.. несчастная женщина, в страхе, не будила мужа, и разбудила его только через час, чтобы он поспал, и этот час оставалась как бы в аду, одна на всей земле, наедине с птицами.
Может такая нежность и есть та тропка, к спасению всех нас?
Может птицы почувствуют, что люди могут быть..  прекрасны, сбросив с себя преступную «человечность»?, и став сплошной душой и любовью?

Интересные ощущения накрыли меня, когда я после рассказа, вышел на улицу.
Стал.. подозрительно смотреть на птиц. Они — на меня. Казалось, если я побегу, они побегут за мной. Что более страшно, если бы они полетели за мной, согласитесь.
Все из нас попадают время от времени, в дюморьеровский ласковый кошмар, когда возле нас взлетает апокалиптическая стая голубей и летит мимо нас, преступно не замечая нас, и тогда нам страшно даже пошевелиться, словно настали последние времена и от простого движения нашей руки или головы — может умереть живое существо.
Да и за себя чуточку страшно.

Так и у меня вышло. Девочка во дворе, радостно вспугнула стайку голубей на тающем снегу.. и эта апокалиптическая стая полетела на меня.
Мне иногда хочется перекреститься, когда на меня вот так летят птицы, пропархивая мимо моих скуржопившихся плечей (словно крылья шумят за моими плечами! Мои крылья!), мимо моего лица, бёдер, рук..
Но на этот раз, мне не захотелось перекреститься, я просто прошептал, как имя божье, милое имя моего смуглого ангела
Как там в стихе Мандельштама?

Образ Твой, мучительный и зыбкий,
Я не мог в тумане осязать.
«Господи!» — сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать.

Божье имя, как большая птица,
Вылетело из моей груди.
Впереди густой туман клубится,
И пустая клетка позади.

Но для меня, имя моего московского ангела — столь же божественно, как и имя бога. Его и подумали вслух, мои губы, и я прошептал: господи.. если мой смуглый ангел, всё ещё любит меня, пусть одна из этих птиц, пролетающих мимо меня.. сквозь меня — коснётся моего лица, просто поцелует крылом — моё лицо. А я не буду двигаться и помогать своей мысли. Птицы — станут моими нежными мыслями о смуглом ангеле, самой прекрасной женщине на земле, и одна из птиц, карих голубок, станет, быть может, нежной мыслью смуглого ангела — обо мне.
Я закрыл глаза, в благоговейном трепете, словно это не голуби летят сквозь меня, но — ангелы: девочка вспугнула стайку ангелов, у меня во дворе.

Это и правда, похоже на чудо. Моё лицо, робко поцеловало крыло голубя.
А через миг…. и моего правого плеча, ласково коснулось крыло голубя.
Словно ангел подошёл ко мне со спины, опустил ладошку на плечо и сказал мне: ваши документики, гражданин. Вы что пили сегодня?
Кто-то может подумать с улыбкой: Саша.. ты что загадал? Может тебя любят две женщины?
Нет, никто меня не любит, я это знаю. Только смуглый московский ангел может меня полюбить… дурака.

И я точно знаю, что второе касание, плеча.. робкое, было быть может одного и того же голубя: который вернулся, милый, и по-женски коснулся моего плеча, как бы прошептав: люблю тебя..
Женщины это умеют, одним касанием, сказать целую жизнь и договорить замолчавшую судьбу.

Боже мой, смуглый ангел, видишь, до какого бреда я дожил в муке тоски по тебе, неземной?
Мне голуби на улице, признаются в любви! и полицейские..
Когда я открыл глаза, то с улыбкой увидел, как возле дороги, на проводе чёрном, сидят голуби и один грач.
Я даже не поверил своим глазам: они сидели почти в том же порядке, как на нотной тетрадке располагаются ноты Лунной сонаты Бетховена, в самом начале. Не хватало лишь двух птичек и… нежного письма от любимой. Ну.. и ещё —  бокальчика вина.

Какое влияние книга может оказать на жизнь человека?
Дафна, грустно бы улыбнулась, узнав, какое влияние её рассказ оказал на меня.
Все мы знаем, что в произведениях искусства, порой заложена как бы кинетическая инерция разрушения, чего-то ложного в нас, отчаяния, и часто, люди просто не могут справиться с этим ощущением, особенно, если у них обнажена душа или нервы, и тогда человек как бы разрушает сам себя, быть может даже кончает с собой, особенно, если под рукой нет вкусного кофе мокко с вишнёвой булочкой, чтобы как-то справиться с кинетической инерцией разрушения и печали.

Сегодня ночью, Дафна помогла мне убить человека. Более того — она помогла мне.. спрятать труп.
Не пугайтесь, я говорю чуточку аллегорически. Ну, почти.
Дело в том, что и до этого рассказа, мне хотелось «сделать это», но после рассказа.. я решился, и — «сделал это».
Быть может, кто-то из моих друзей, зная меня, с улыбкой спросит:
- Саша… ты ведь не про вишнёвую булочку с мокко?
Знаешь, вот худеешь, худеешь… а потом съешь вкусную булочку перед сном, и ощущение.. словно убил человека.
По крайней мере — маленького человека. Очень. Хоббита.

Нет, я говорю не про вишнёвую булочку.
Ночью, я, и Дафна (томик с рассказами Дафны), пошли в парк. Мы вместе несли, в «верном свете луны» и в неверном тумане — «тело». Мужское? Женское? Ах, не важно…
Мы закопали его под деревом огромного клёна. «Тело» было маленькое — как котёнок.
Кто-то, из друзей, быть может спросит: Саша.. а ты чем запивал, булочку вишнёвую?
Нет, я был восхитительно трезв.
Всё просто: я решился похоронить..  свою синюю большую тетрадку со стихами, ещё неопубликованными, написанными до встречи с моим смуглым ангелом, с которым я расстался. Потому что в этих стихах, были другие женщины.

Кого я хоронил с Дафной, в ночном парке? Ах.. не важно.
Мне даже на миг показалось, что я… несу за руки и за ноги, «тело женщины», не с Дафной, а с моим смуглым ангелом, чуточку пьяным: сонная улыбка на лице — словно смущённый лунатик в лиловой пижамке.

• Саша.. у нас очень странное свидание, ты не находишь? Я.. в пижамке, Дафна (умершая уже давно), ты… и Она — в «пакете». Зато красиво в ночном парке, да. У тебя есть вкус. Спасибо что позвонил. Всегда рада помочь..

  Это были как бы мои фотографии сердца.

Может я ненормальный? Я сплю с письмами смуглого ангела и с его милыми фотографиями.
А фотографии и стихи… которые были до встречи с ней — наоборот, я уничтожил.
А для поэта, стихи — это как тело. Это маленький суицид, если погибают стихи.
Я умер и.. родился для смуглого ангела. Жалко, конечно, что опять — человеком. А не сиренью, например. Было бы славно, каждую весну, ласкаться ароматом к её милым плечам и к улыбке.

В своё время, Вирджиния Вулф, написала, что Джейн Остин как бы выкручивает руки своим персонажам.
Тогда что делает Дафна, спрашиваю я, Вирджинию?
И сам же отвечаю: это какой-то… грациозный бдсм. Причём, не понятно, кто в нём более участвует: персонажи, или читатели.

Рассказ начинается с очаровательной лирической ноты: молодая и роскошная женщина, отдыхает на курорте, на балкончике своём и красит лаком, ноготки.
Ты точно знаешь, что так не будет продолжаться всегда, и Дафна заломает руки красоте и свяжет её и даже… отхлестает, и красоту, и.. тебя.
В этом плане, конечно, Дафна — похожа на жизнь. Ну.. и на мою учительницу по математике. Чуть-чуть.

Беря в руки книгу Дафны, я бессознательно готовлюсь к нравственному бдсм.
Мне даже снятся странные сны после чтения Дафны: мой смуглый ангел входит ко мне в спальню, после долгой разлуки, а я… голый, связанный, подвешен к крюку на потолке, с розовым кляпом во рту, и передо мной — открытая книга Дафны, и плётка лежит на полу.

- Саша.. боже мой, ты чем тут занимаешься? Ты с женщинами развлекаешься, а не страдаешь по мне, как ты пишешь в стихах и рецензиях? Ну, где она? Как её зовут? Она в ванной? Что? Она рыженькая? Брыжненькая? Полька, что ли? Говори чётче.

• брбууу...ггууужу..ббужббубв.
• Погоди, я сейчас кляп выну.
• Любимая… я не виноват! Это не то что ты думаешь!! Я просто очень странно читаю книги, ты знаешь! Я люблю одну тебя!
• Как её зовут? Только честно. Она красивей чем я? Ты знаешь меня, я всё пойму, мне просто нужна правда, милый.
• Её зовут.. Дафначка. Ты прекрасней чем она, в 1000 раз! Клянусь!

• Знаешь, а тебе с кляпом, идёт. Ты ведь у нас любитель помолчать? Хм.. какая милая плётка на полу. Так говоришь, что ты был мне верен, Саша? Ну что ж, почитаем вместе, Дю Морье?
• уууАввббб...оббввуу...увбббв!! ыай!

  Дафна прелестна ещё и тем, что она играет с читателем совершенно по-женски. Как сама жизнь порой играет с нами.

Вот, ты видишь мужчину в рассказе, безумно влюблённого в женщину. Ты уже чуточку склоняешься к нему, в симпатии. И вдруг.. он совершает что-то такое, что напрочь перечёркивает его любовь.
Так порой гроза поражает дерево и оно разламывается на две части.
В этом плане есть интересный современный случай. Появилась чудесная и молодая писательница, очень милая, и дети с родителями зачитывались её книгами.
Но однажды.. всё открылось: писательница оказалась жестокой убийцей и чуть ли не маньяком.
Это сразу отбросило тень на её творчество, обесценив его.

Мораль — аутист по природе, причём — мрачный и злобный. Ей нужно, что бы всё было в лоб и прямо. Что бы истина выговаривалась, твёрдо стоя на двух ногах, как чиновник перед получкой.
С Дафной — так не пройдёт. Тут потребуется.. бдсм и что-то ещё: чтобы правильно всё рассудить, не заклеймив никого ярлыком (ах, подонок! Ах, нарцисс!, ах...мерзавка!), как это любит делать мораль; нам нужно исхитриться и как бы грациозно скуржопиться, встав на одну ногу, балансируя другой ногой где то возле левого уха, а руками помогая найти баланс, который найти порой так же трудно, как зацветший папоротник в майскую ночь: маленькая стрекозка сядет на ногу и.. всё пропало: вы снова падаете.

Я бы предположил, что данный рассказ Дафны — это оммаж в сторону грустного рассказа Томаса Манна — Маленький господин Фридеман, о карлике, который был влюблён в замужнюю женщину: там схожая атмосфера великосветского снобизма: люди бывают Большими, а чувства у них — карлики, и наоборот, у маленьких людей, бедных людей, чувства бывают — огромные и богатые.

Даже в конце рассказа Манна, мерцает знакомая тема насекомых, как бесприютный и ласковый шелест ангелов, летающих над трагедией: эта нота ярко вспыхнет и в рассказе Дафны: сначала, милый шмель, занимающийся сексом с цветком, на столике перед одинокой женщиной, потом резко начинается инферно — как бы спуск в ад: мухи в жару, от которой спасается наша героиня, ища спасительный прохладный подвальчик.
И, наконец — тема стрекозы, ласкающейся к коже женщины, словно это душа.. не то любовника, не то — её, душа, нежно покинувшая тело.
Т.е, мы имеем завершённый образ трёх миров: Шмель и цветы — Рай, мухи и жара — ад, и чистилище — стрекоза.

Прекрасная маркиза (опять милый приём Дафны, который любил и Набоков: у всех в рассказе есть имена, кроме неё: её как бы нет.. она  — в лимбе своего одиночества и тоски, и.. самовлюблённости), отдыхает на французском курорте.
Она сидит на своём балкончике и красит ногти: пробует три оттенка красного.
Возле моря, за «парапетом», гуляют две её дочки, с няней: одна из дочек нашла в море — звезду, и несёт её маме, с радостным криком.
Почти древнегреческий хор рока, слышится в этом образе: звезда.. найденная в море. Падшая звезда.

Маркизе доставляет удовольствие, как люди на пляже оборачиваются на её милых детей, как смотрят на неё, на балконе: ей нравится, как ею восхищаются.
На полу лежит письмо от мужа: пишет, что он снова занят по работе и не сможет приехать. Желает её и детям, чудесно отдохнуть.
Маркиза.. грустит. Да что там, грустит — тихо тлеет, её судьба.
Она вроде бы счастлива. Жаловаться не на что: она купается в роскоши, у неё чудесный муж, милые дети..
Но всё та же вечная боль: почему же сердце плачет и стонет и… тихо уродуется, в одиночестве?

Маркиза вспоминает, как она росла в Лионе (она приехала на этот курорт), как была счастлива с подружками, вспоминает милое детство и юность, мечты.
Куда всё это делось? Она — дочка простого врача. Её сватали к одному хирургу.. но она вытащила счастливый билет: вышла замуж за маркиза.
Она переписывается с подругой детства, которая пишет ей, что у неё есть любовники, и сердце её цветёт.
- А у тебя, милая, как у тебя с любовниками? Наверное многим вскружила голову?

А у маркизы никого нет. Одно её одинокое сердце.
Она в мыслях, уже готова к «приключениям». Как душа порой готова, словно ласточка, на время покинуть тело и улететь в Африку: иногда, попытка измены, это спиритическая попытка суицида: попытка вырваться из своей озябшей судьбы и сердца.
Однажды.. она сидела голой перед зеркалом, в отеле, и к ней, как бы случайно вошёл служащий, с метёлочкой.
Извинился.. и ушёл, вежливо, хотя увидел её — голую.

Тут меня нежно накрыло. Просто представил на миг, что в отеле, служащий увидел бы случайно, моего смуглого ангела, голого. Или священник увидел бы. Или парикмахер, не важно (да, моя фантазия разыгралась не на шутку).
И вот.. в эту же ночь, и священник и парикмахер и служащий отеля, покидают свой дом и уходят в лес… все трое, и посвящают свою жизнь — молитве и благоговению.
Красота смуглого ангела, поделила их жизни, на до и после.
И где-то в московском лесу, они молятся смуглому ангелу и ходят по лесу со свечами, шепча имя смуглого ангела, удивляя лосей и лесников.

Однажды, маркиза, как лунатик судьбы, сходя с ума не столько от жары и одиночества, сколько от невыносимой пустыни своей судьбы, похожей на ад, покинула отель: ты вроде бы в роскоши, вода и вино рядом.. но ты умираешь от жажды.
В этом странном женском лунатизме, маркиза набредает на спасительный островок: магазинчик с фотографиями.
Она туда заходила раньше, с детьми, но забыла уже.
Тут звучит почти тургеневская тема. Помните, в Вешних водах, брат и сестра, держали магазинчик?
Так и тут. Брат и сестра, держат магазинчик.
Но есть один нюанс: они.. инвалиды. Они оба — хромоножки.

Маркиза договаривается с фотографом, хромым и прекрасным, чтобы он пофотографировал её и детей.
В общем.. фотограф и маркиза, сблизились, и стали тайно встречаться на скале, заросшей живописными папоротниками.
Дафна очень изящно описывает секс: он просто.. был, и женщина оправила платье.
Вот бы и в жизни, секс, был таким! Буквально! Секса не было.. просто женщины оправляли бы платье.

-  Здраствуй, Саша… Давно не виделись. Почему ты на меня так загадочно смотришь и нежно улыбаешься?
Познакомься, это мой любимый человек. Выпьешь с нами чаю? (и на этих словах.. смуглый ангел, ласково и чуточку зардевшись, оправляет своё платье. И ещё раз… томно вздохнув. Затем поправляет свои чудесные каштановые волосы за ушком..).

Ах, да. Была ещё стрекоза, которая села на кожу маркизы..
Маркиза была разочарована: она намечтала себе.. что это будет нечто страстное, как в романах, что её стиснут в объятьях..
А робкий фотограф, лишь нежно её поцеловал.. он всё делал нежно.
Он вообще, был нежным, как душа, и книжки читал — нежные, какие маркиза читала в юности: сентиментальные и наивные — о любви.

И вот тут начинается самое интересное, что я люблю: лунная сторона прочтения: нетуристические тропки прочтения, на которых не показываются большинство читателей.
По сути, маркиза встречается — со своей душой. Своей хромоногой душой, судьбой.
Словно во сне, или скорее — под наркозом, проходят её тайные свидания, и даже секс: она смотрит на всё, как бы со стороны..  «как души смотрят с высоты, на брошенное ими, тело», сказал бы Тютчев.

И в этом плане, стрекозка на её коже, — это тоже, её душа.
Совершенно без эмоций всё происходит. Как тени на луне. Как.. в лимбе, где звуки и тени и тишина — перемешаны, спутаны, с нашей болью и памятью, с тишиной о нас — самой жизни.

Несчастный калека-фотограф, как собачонка возле маркизы: он бледнеет, томно вздыхает.. и слушает, слушает маркизу, которой надо выговориться.
И тут уже очерчивается известный сюжет: Нарцисс и Эхо.
Дафна изумительно меняет «расстановку сил». Женщина — оказывается Нарциссом.
Мужчина — оказывается, одновременно, и Эхом, и — рекой, в которую загляделся прекрасный Нарцисс.
Тут психологам следует быть осторожными: они могут легко вляпаться в ловушку.
Слишком заманчиво всех наградить ярлыками — нарцисс и мерзавец, и уйти с гордым и изящным выражением на лице  — в закат. Быть может даже — на коне. (под музыку — Неуловимые мстители).

В жизни так не бывает. Дафна углубляет эту тему другим вечным образом: Красавица и чудовище. Т.е. Амур и Психея.
Она андрогинно сплетает эти два мифа, так мучительно и трепетно, что уже толком не ясно, кто именно — чудовище, а кто — красавица.
Как обычно, любовь — словно в центробежной силе, стремится покинуть «человеческое», тела и мужчины и женщины, ибо они оба, по своему, хромые «уродики».

Любовь трепетно сверкнула.. и что дальше? И что с того, что она сверкнула корнями — в душе мужчины? Любовь требует заботы, как цветок.. аленький.
Именно лепестки аленького цветочка, мы видим в начале рассказа — ноготки маркизы, покрытые лаком.
Именно аленький цветочек, уже сам, во всей красе, появляется на груди маркизы, в виде розы.. когда её фотографирует мужчина, и этот цветок.. маркиза грациозно роняет с высоты. Пророчески.

Символ безупречный. Я про фотографии: это ведь зрительное Эхо впечатления.
Так кто же Нарцисс, а кто — Эхо, брошенное?
Повторюсь: ошибочно, хоть и искусительно.. пойти по тропке морали, и всех осудить: мол, скучающая самовлюблённая дамочка на курорте..
Любовь — выше морали, потому и произведения искусства, нужно читать сердцем, а не моралью.
Я бы не называл маркизу — нарциссом, самовлюблённой женщиной, которая играла с сердцем мужчины, как кошка с клубком пряжи.

Сама маркиза — была чуточку — Эхом, ибо муж, фактически изменял ей с бытом, с работой, и сердце женщины — озябло и стало деформироваться, как и её душа и судьба: судьба стала — хромать.
Маркиза — несчастный человек. Мне её безумно жалко. Всех жалко.. (и тут Саша достаёт револьвер и прикладывает к виску...). Нравственно, это и правда облегчает: приложить мысленно, револьвер к виску. Все хорошие, все виновны.. и нет виновных. Живите сами эту безумную жизнь, без меня. Бог с вами…

Но проходит минута, револьвер, чеширски тает в руке и превращается в вишнёвую булочку, которой я неуверенно целюсь, то в висок, то в рот, грустно улыбаясь ей и смотря на удивлённого Барсика: нужно как-то жить среди этих чёртовых и несчастных персонажей, дальше!

Маркизе становятся скучны эти однообразные свидания: ей хочется… перчика.
Я не про секс. Хотя женщины знают древнюю тайну «друидов», как секс перенести на уровень боли, и даже — обид и сомнений: ах… Маркизу де Саду, до этого далеко.
Маркиза начинает нежно издеваться над несчастным фотографом, над его бедностью, внешностью и т.д. Это нравственный бдсм. Она его мучает и бьёт «хлыстом», а он.. дурачок, любит её больше прежнего.

Разве это не чудесно? Маркиза пишет подруге, что у неё тоже появился любовник… но она грациозно умалчивает, что он — несчастный калека.
Маркиза мучила свою душу хромую, как и положено в Лимбе, раздувая болью — потухший огонёк своей судьбы.
Тоже тонкий момент: её боль.. точнее — его, боль, становится для неё источником жизни и страсти: так в Аиде, у Гомера, тени умерших слетались на кровь жертвенную, а у Дафны — на боль и раны в душе.

Дафна чудесно играет с читателем, даже чуточку не по правилам. Как мы в детстве, грациозно меняя размеры ворот, в виде кирпича — при атаке.
Но читатель… всегда играет по правилам: он верен красоте, а не сюжету, его чеширским играм с собой.
Можно по разному относиться к тому, любил ли маркизу — хромой фотограф. Безусловно, то что было в начале — это была любовь, которая, как и положено любви — выходит за пределы нормы и привычных чувств (уродство в любви — любить «нормально»,).

Да, он был одержим маркизой, он буквально дышал ею, как божеством: он превращался в нежное и покорное Эхо её.
Но разве не этим и отличается любовь, от страсти? Любовь.. всегда, чуточку становится — жертвенным эхом любимого, нежно растворяясь в нём.

Ну и какая сказка, без превращения?
Дафна удивляет читателя тем… что в «чудовище», превращаются оба — и мужчина и женщина.
Как можно назвать поступок мужчины, который… словно ребёнок, не получив того, чего он хочет, говорит маркизе о том, что всё расскажет и мужу и всем в отеле и в городке, что она была с ним?

Разумеется, это мерзко. И тут даже нет оправдания в том, как мужчине было больно.. но чисто стилистически — это сильно, потому что снова, Дафна выдерживает линию мифа о Нарциссе и Эхо: в этом шантаже, есть угроза сделать маркизу — Эхом, т.е., чтобы о ней заговорил весь город: заметьте, элегантное сальто символизма: переход от Нарцисса — к Эхо, вроде бы не так уж и плох, но на самом деле — это всё тот же ад, ибо всё уже смешалось: словно Эхо — первично, а не Слово.

Меня резанули две мысли в рассказе, высказанные не то Дафной, не то Маркизой: мужчина, который не может совладать с чувствами — всегда жалок.
Это про хромого фотографа, который узнал, что маркиза, наигравшись с ним на курорте, бросает его и с брезгливостью отвергла его желание последовать за ней, в Париж и Лондон, и быть рядом с ней, всё равно кем: лакеем или.. (мне показалось, что в этом моменте, в рассказе, было даже что-то от «Гранатового браслета» Куприна).
Как мы видим, это тонкое продолжение линии мифа о Нарциссе и Эхо.

Неужели мы все так «зажрались», в любви и в жизни, что у же не понимаем, что если человек любит по настоящему, то он всецело переливает свою жизнь и сердце  — в любовь, и если любимый человек покидает нас, мы — умираем? Реально, умираем, и не важно, нравственно, или большая часть души умирает, а то что осталось.. волочится по свету.

Фотограф заплакал, как ребёнок…
Страшно это: когда в Любви, мужчина, сбросил для женщины всё лишнее, наносное, даже «мужское» и человеческое сбросил, раздевшись как бы до бессмертия обнажённой и израненной души, которая всегда, по природе своей — ребёнок, и просто заплакал: порой у мужчин, слёзы — как кровь из отворённых вен на запястье: их долго сдерживали, они стали душой и болью.. жизнью, и вот — прорвались, ибо жизнь уходит.

Да, это страшно, когда мужчина «разделся» пред женщиной, до ангела, а она продолжает смотреть на него всё ешё — «женщиной», не раздеваясь перед ним до души. Разумеется, это будет уродливый взгляд на любовь: перед любовью настоящей, и мужское и женское и мораль и человеческое — лишь мусор, или лживый посредник, который лишь иногда может грациозно разукрасить наши страсти, как специи.

Если бы я ставил рассказ в театре, я бы обыграл образ фотографа, сделав его — Купидоном, почти ребёнком, в плане чистоты души (той самой, которую утратила маркиза и по которой тосковала, вспоминая детство своё) — вместо лука и стрел — фотоаппарат, и он нежно расстреливает маркизу, лежащую в цветах: раня её плечи, грудь..
Как бы целуя её фотовспышками.. ласковые оперения фотовспышек, вонзающиеся в тело женщины.

Кстати, мерзкий поступок фотографа — с шантажом. Это ведь завуалированный суицид. Т.е. фотограф фактически умирает как Мужчина, да и как человек… он хочет не столько шантажа, сколько — смерти, обоюдной, почти — венчальной, и для себя и для любимой.
И тут снова нужно оговориться: преступно читать Прекрасные произведения искусства — с моральной и человеческой точки зрения, даже если искусстве говорится о чудовищном, как на картинах Гойи: красота всегда будет уродоваться человеческим, моральной оценкой.
Я к тому, что на высшем плане искусства, Дафна как бы говорит нам: фотограф, в своём мерзком поступке, хотел превратить в Эхо — и себя и маркизу.

Ещё меня задела мысль в рассказе, высказанная маркизой, и поддержанная некоторыми женщинами (не раз встречал это в жизни, и даже в книгах - ах, он мужчина.. он это переживёт.
Все мы боремся с сексизмом и уничижением женщин.. но что делать с этим? Мужчина, что — орангутанг? Он камень? Он должен грациозно стерпеть смерть и остаться улыбающимся и живым? А если человек любит так, как боятся любить женщины и мужчины — любит всей своей душой и судьбой, и поэтому любовь — выше жизни для него? Как пережить утрату того, что выше жизни?

Превратится в орангутанга? В камень? В изящного мужлана, который романтически погрустит, напьётся с друзьями, назовёт любимую, разными интересными словами, а потом окунётся в новые отношения и даже в разврат?
Для меня это и есть — подвиды орангутанга, а не «мачо».

Когда приехал муж маркизы, он тоже, оказался.. тем ещё «хромоножкой».
Он увидел хромую сестру фотографа, и назвал её — безобразной.
Как и положено в сказке, должно произойти некое превращение. Или смерть.
Грациозность рассказа Дафны в том, как изумительно она выдержала ноту мифа о Нарциссе и Эхо, подняв её до экзистенциального уровня.
Прошлое маркизы, становится как бы её Эхом, запечатлённом в фотографиях, вполне невинных, к слову.

Но есть одно таинственное фото: ребёнок.. которого маркиза носит в себе: стрела Амура, застрявшая под её сердцем!
Об этом не пишет Дафна, лишь рикошетом мы догадываемся об этом, когда муж маркизы говорит, что он знает одного хромого, который вышел замуж за девушку молоденькую, и у них родился мальчик, хромоногий.
Тончайший момент, на который многие читатели могут не обратить внимание: муж спрашивает супругу, как бы между прочим: этот хромой, мой знакомый, Ришар, ты не знакома с ним?
Кто этот Ришар, который женился на молоденькой девушке?
Не тот ли это… друг её отца, хирург, за которого сватали её, раньше?

Она в последнее время тосковала о своей юности: что было бы, если бы она осталась в Лионе и вышла замуж за доктора?
Она бы.. зачала, тоже, хромоножку, и ничего почти не изменилось.
Или изменилось? Так тема Эхо, словно ангел древний, вторгается в концовку рассказа: это рок, словно она изменила себе, отказавшись от своей судьбы, своей юности, «продав» себя за деньги и роскошь, выйдя за маркиза, много старше неё.

Быть может она была бы счастлива с тем хромым доктором, другом её отца? И что с того, что сын родился бы хромым?
Её душа не была бы изувечена и не охромела бы!
Лишь без любви — жизнь хромает.
И как гильотина, повисает страшный вопрос в конце, перед читателем: что сделает маркиза с ребёнком своим?
Со своим Эхо, со своим аленьким цветочком?
Меня только сейчас осенило: в самом начале рассказа, маркиза рассматривала свои ноготки, выкрашенные оттенками красного лака, разного. Три пальца. Это ведь три ребёнка? У неё уже есть две девочки.. будет - мальчик. "Аленькое чудовище".
Женщина сама словно бы стала эхом, несчастным. А кто тогда чудовище?
Как обычно — жизнь. И она же — маленький хромой фотограф.

Решил сгладить грустное впечатление от концовки рецензии, чудесной фотографией Ариадны Эфрон (Аля), дочки Марины Цветаевой: она делает селфи, перед зеркалом.
1937 г, Париж. В этот год Аля вернулась в СССР.

Дафна, как всегда, на высоте. Не морализируя, никого ни в чём не упрекая и не осуждая, она написала прекрасный рассказ о чёрствости и равнодушии.

Каким вы представляете своё счастливое Рождество? Подарки, ёлка, мишура и блёстки. Стол с разнообразной и вкусной едой. Шумные и весёлые гости.
Да-да, именно о таком Рождестве мечтали в Сочельник в семействе Лоренс.
И надо же - всё испортил один-единственный звонок. К ним на постой определили беженцев-евреев. Что называется - подстава.

Горький привкус от этой истории. В погоне за удовлетворением своих потребностей и желаний, мы часто забываем о тех, кто действительно нуждается. В еде, в крове над головой, в добром слове.
Мы не замечаем, что рядом с нами может происходить чудо, пока оно не исчезнет. А потом станет поздно. И будет много сожалений и разочарований.
И праздик будет потерян, и душа будет метаться в поисках чего-то, то ли успокоения, то ли забвения.

Пока ещё не поздно, давайте делать добрые дела. Радоваться случайным гостям, делить праздничные угощения на два (вторую половинку, как подвешенную чашку кофе, оставлять для нуждающихся), пытаться стать добрее.
Кто знает, может мир начнёт меняться именно с вас.

Стоит признаться, что я был слегка озадачен и разачорован. Сама идея, такая простая на первый взгляд, таит в себе множество подводных камней. На большинство из них автор как раз и напоролась.
Главное её достижение - привлечение внимания людей к тому, что мы лишь номинально являемся самым сильным видом и правителями на нашей планете. В качестве оружия возмездия Дюморье использовала птиц, её выбор. Это намного страшнее, чем может показаться сперва, и не так, как нам уже привычно с разными вирусами или катастрофами. Довольно свежо смотрится. Но если это увидеть наяву или хотя бы глянуть экранизацию Хичкока, то Вам станет понятен мой настрой. Это просто трешовый треш(извиняюсь за тавталогию). Лично я прихожу в ужас от такого постапокалипсиса. Даже после недельного размышления я так и не смог придумать объективно хороших способов борьбы с таким нашествием. Это то меня и напрягло больше всего: осознание своего бессилия и обреченности. Короче, атмосфера книги меня могла бы покорить, если бы это был бы не рассказ. Слишком мало написано и мы расстанемся с героями буквально на самом интересном месте. Довольно опрометчиво со стороны автора было бросать такую благодатную почву, во всяком случае по современным меркам. Катастрофически не хватает деталей. Хотя герой проявляет способности выживания и адаптации, но в его действиях не хватает уверенности.
Про его жену вообще промолчу. Хотя это уже скорее издержки того времени и восприятия мира. Это сегодня мы, прожженые матеарилисты, готовы почти к любой ситуации. Во всяком случае морально то уж точно, ведь нас уже не первый десяток лет готовят к разным апокалипсисам. Но даже нам бы не показалось мало, если бы подобное случилось сейчас. А главное, что благодаря этой книге я теперь есть повод посмотреть Хичкока =)

С детства, меня очаровывала тайна «ликов» звериных и людских, проступающих на предметах и материи в целом.
Например, профиль Джордано Бруно в кратере далёкого метеорита, силуэт Достоевского в форме острова в тихом океане.
Это не мистика, а нечто бессознательное в природе, попытка самой материи мыслить и что-то вспоминать, а может и встречный порыв бессознательного в человечестве, нечто вечным и Прекрасным — вернуться в Природу, чтобы её душа не зябла и не сходила с ума.
Если правильно помню, у этого есть своё научное название: парейдолия: она может быть и творческого плана, и психиатрического и...
Подобрал несколько фото на эту тему

Помню, как в детстве меня поразил один случай в нашей деревне.
Когда то давно, на берегу реки, покончили с собой, парень и девушка. Романтическая история была, потрясшая всю деревню.
Спустя года, на этом месте выросло дерево.. но необычное. Двойное, как бы сплетённые тела мужчины и женщины: можно было даже различить лица и не только.
Удивительно...
На этом месте назначали свидания.

В детстве же, я развил в себе удивительный дар, который совершенно бесполезен в жизни, в обществе, но, наверно, пользовался бы восхитительным успехом в сумасшедшем доме: мне бы аплодировали ангелы, Достоевский и крылатая Эмили Бронте.

Дело в том, что я мог легко находить в мареве вещей, в узорах обоев, чеширской изменчивости облаков, на коре деревьев или даже среди голубых веточек вен у себя на груди и запястье — лица самых разных людей и зверей.
Я был заворожён в детстве, когда на своём левом запястье открыл подробную карту притока реки Ориноко, а на моей груди, сквозь весенние веточки вен, мне улыбался милый глаз и улыбка Марины Цветаевой.
Согласен, звучит несколько странно. Не глаза, а — глаз. Но что есть, то есть. Хорошо, что на моей груди не улыбался Кутузов или, прости господи, Сталин.

На облаках я с лёгкостью находил силуэты Пушкина, крылатых слонов, летящего, как на картине Шагала — перепуганного Толстого.
Когда я вырос и расстался с самой прекрасной женщиной на земле — московским смуглым ангелом, я мог с блаженной лёгкостью, словно замечтавшийся лозоходец, обнаружить милый носик моего смуглого ангела, в лиловом облаке, возле перепуганного Толстого, или на картине Уотерхауса - Дуга розы, но не у самой девушки, а в смеющемся листочке у её руки, а неземные глаза смуглого ангела, я мог увидеть в карем промельке ласточки на заре, а вчера вечером, я тосковал с бутылочкой вина по смуглому ангелу, получив от него прощальное и грустное письмо: пошёл побриться в ванную и обнаружил, что слегка и грациозно отросшие волоски в подмышках, если правильно и под нужным углом поднять правую руку, удивительно похожи на.. милое карее лоно моего смуглого ангела.

Как? Как мне было удержаться и не поцеловать милое лоно смуглого ангела? Точнее… подмышку свою? Я и поцеловал, блаженно закрыв глаза, и... тихо заплакал.
Поймите правильно. Я заплакал не потому, что поцеловал свою подмышку.. точнее, потому, да не совсем потому. Надеюсь вы поняли.
Ночью, не мог заснуть, и бессознательно, своей левой рукой, нежно гладил подмышку и шептал милое имя смуглого ангела. Было щекотно и чуточку приятно.
Мой кот Барсик, видимо, подумав, что я играю с ним, дурашливо бросился к моей подмышке, запустив под неё свою чеширскую лапку, словно в норку навеки перепуганного мышонка.
Так мы и играли полночи с милым лоном смуглого ангела: моя ладошка-лунатик и лапка Барсика.

Рассказ Дафны, меня поразил.
Это хтонический рождественский рассказ, какой можно было бы ждать от Сологуба.
А быть может, этот рассказ - феминистически-инфернальная притча переосмысления легенды о грехопадении Адама и Евы.
Жили муж и жена, в своём поместье. Жена жутко раздражала мужа. И если у Анны Карениной, это вылилось в осознание чудовищности ушей мужа, когда она их увидела после того как полюбила Вронского, то у мужа героини рассказа, отторжение в жене вызывало всё: её вечерние зевки в кресле, стук её спиц, во время вязания, её слова, ухмылки, молчание, её одержимость чистотой в доме.
Муж уже был на пенсии.
Погодка хорошая, солнышко.. вышел человек в сад, порадоваться весеннему солнышку, а жена в окне: ты снова бездельничаешь?
Как тут не вспомнить Ксантиппу, известную жену Сократа, от которой он сбежал… к звёздам, и даже дальше: в мир Идей.

Моя улыбка даже подумала во время чтения, что этот странный брак, напоминает отношения Обломова, и его милейшего слуги — Герасима.
Женщина буквально изводила мужа своим молчаливым укором. Кусок в горло не лез во время ужина.
Казалось, в доме живут два странных и грустных призрака-лунатика, или один из них, призрак; кто-то умер, из них, но жизнь их так пуста и бессмысленна, что они словно и не заметили, кто именно — умер: есть жизнь… похожая на лимб.

Некоторые люди знают, с такой жизнью: если они умрут, то и не поймут, что умерли: словно всё тот же грустный бред их будет окружать, всё тот же призрак кошки прыгнет на колени, всё та же нелепая и круглая луна взойдёт за бессмысленным окном, и мордочка Достоевского нежно ляжет вам на грудь и печально скажет: грустно тут, Саша, до одури, грустно.
И разве так важно, что это будет томик Достоевского, а не сам Достоевский? Вы то привыкли в одиночестве разговаривать с Достоевским. Ничего не изменится.

Когда жена умерла… муж даже не переживал особо. Просто заметил одну деталь, меня поразившую. Я даже встал и побежал с Дафной, в ванную, посмотреть на себя в зеркало и.. вскрикнул, словно увидел призрака.
Не подумайте ничего плохого. Я не развратник, и ни с того ни с сего, не бегаю в ванную, с Дафной, чтобы посмотреть свою подмышечку — так восхитительно похожую на лоно смуглого ангела, особенно в лёгких, улыбчивых сумерках.

Просто муж Мидж (так звали жену. И это интересно: тот же приём, что и в романе Набокова — Защита Лужина: у всех героев рассказа, есть имена, и лишь у мужа — нет, но пару раз мелькает дурашливое прозвище, придуманное женой — Кукусик. Думаю, в оригинале было что-то иное, потому как «Кукусик» я мысленно произносил голосом Фаины Раневской).
Когда жена умерла от пневмонии и её положили в гроб… муж удивился, что её лицо было нездешнее, ничьё.

У меня такое же. Не подумайте ничего такого. Это никак не связано с тем, что я выпил бутылку вина.
Просто без смуглого московского ангела.. я ничей. Как дворняжка. Судьба-дворняжка. Судьба-Хатико. Когда я непобреюсь и солнечные очки подниму на волосы, и притушу свет в ванной.. я очень даже похож на Хатико. Пьяного русского Хатико. Особенно.. после трёх бокалов вина.

Дафна, мастер эмоциональных качелей. Наверно с ней интересно было ссориться и мириться.
Есть ненадёжный рассказчик, а есть Дафночка-русалка: она искушает доверчивого читателя, швыряя его сердце по волнам и рифам сомнений.
Я и сам подумал, что Мидж, жена, это сварливая Ксантиппа, а наш страдалец муж, это несчастная и одинокая романтическая душа.

Но потом.. стали проявляться, иные смыслы и лики сюжета, и благородный, свободолюбивый муж.. стал превращаться — в отвратное существо, себялюбивое и трусливое.
Однажды утром, спустя три месяца после гибели жены, он брился и радовался солнышку. Выглянул в окно и.. поразился: под окном, стояла старая яблоня, помороженная и сутулая, которая безумно напомнила ему.. его сварливую жену.

И тут начинается самое интересное.
В некоторой мере, Дафна написала женский эквивалент Превращения Кафки.
Читатель толком не знает, душа ли жены, вселилась в дерево, или же это просто расстроенная психика мужа Так увидела, и его чувство вины.
Рассказ изумительно балансирует на грани мистики и мрачного психологизма.
Мне искренне жаль, что Цветаева не дожила до этого рассказа: это тема Цветаевой, о превращении души женской — в измученное дерево. В её изумительной пьесе — Федра, было нечто похожее.

Начинается инфернальная битва.. мужа, с призраком жены. Или - с его тайным чувством вины и своей загнивающей душой, похожей на старое и никчёмное дерево?
Дело в том, что рядом с этой старой, чудовищной и умирающей яблоней, растёт молоденькая яблонька, красивая и нежная.

И как печенька Пруста — Мадлен, ласковым трамплином воспоминаний, похожего на русский волшебный пендель, весело отправляло героя Пруста, «на деревню к бабушке», давно уже умершей, где он оказывался счастливым ребёнком, так и эта молодая яблонька, пригласила его память, как бы на танец: белый танец.. ибо скоро она зацветёт (тут изумительно тонкий психологизм: ибо муж, увидел эту яблоню, во время бритья: пена, белоснежная, как цвет яблоневый...).

И вдовец (счастливый, надо сказать), стал вспоминать былые времена. Когда в начале войны он работал на ферме, и там была одна молоденькая девушка.
Лишь раз он позволил себе обнять её и поцеловать..
Так уж вышло, что выйдя из помещения фермы, он увидел.. свою жену. Со странным и печальным выражением на лице.
Дело в том, что жена… увидела, их поцелуй.

С этого всё и началось. Точнее.. началось раньше, как это часто бывает: душа девушки, зябла постепенно, под равнодушием «любимого», пока не зачерствела и не сломалась.
Своим эгоизмом и нелюбовью, именно муж фактически ментально изнасиловал свою жену, превратив её при жизни — в «старое дерево».
Грустно, когда от незаживлённых ран любви или надежд, наша душа покрывается корой-коростой обид, боли, коркой тишины судьбы.. как бы хороня себя заживо: никакой свет души, ни извне, ни изнутри, уже не может пробиться к ней.
И нужна неимоверная, почти ангельская нежность, чтобы отогреть такую озябшую душу, ставшую… деревом.

Дафна изумительно раскачивает сюжет, словно ангел.. на качелях.
Ощущение как от полёта ракеты: отошла одна ступень.. вторая. Гравитация преодолена: мы выходим в открытый космос: я, Барсик, Дафночка и… бутылочка вина.
У вдовца был чудесный садовник (почти евангельский мотив), который ухаживал за этой старой и уродливой яблоней и уговорил хозяина, чтобы он не рубил дерево, но подождал до весны: оно может зацвести. У неё на веточке пробиваются «пупырышки».

Я искренне подумал, что сюжет может евангельски выправиться, и уродливое дерево, словно гадкий утёнок из сказки, превратится в прекрасную цветущую яблоню-лебедя, и муж поймёт.. что его жена была прекрасной женщиной, что он её любил, на самом деле..
Но это уже был бы Дисней. В какой-то миг я даже ощутил в комнате запах розового единорога. С удивлением посмотрел на спящего Барсика, потом на бутылку вина. Поднял руку и взглянул на свою правую подмышечку, и..  нечаянно вновь затосковал по милому карему лону смуглого ангела, и продолжил чтение.

Старая яблоня и правда зацвела. Но как-то.. уродливо и кошмарно. Словно смываемая пена после бритья.
Вдовец даже побрезговал дотронуться до такого цветения.
Важный момент, к слову. Когда жена была жива, он так же брезговал дотронуться до её озябшей и.. изуродованной — им же!, - души.
Такое ощущение, что Дафна хотела сказать: вот вы читаете сказки и восхищаетесь ими, укрывшись тёплым пледом, а в жизни, не замечаете таких сказок, не замечаете, что уродство души и судьбы - может быть заколдованностью, в каком даже смысле - основой мира, и нужно иметь ангельский свет в душе, что бы не брезговать и не отворачиваться от уродства любимого человека, а обиды и сомнения, страхи, мораль даже - это всё проявления уродства души, и просто нужно подойти к любимому человеку и обнять его, всей своей нежностью.
И тогда яблонька судьбы - зацветёт.

Дальше — больше. Одна ветка, ночью упала, и её пустили на топку.
И вот тут очень интересный и тайный мотив. В рассказе, муж — атеист, интересно рассуждает о том, какой это кошмарный обычай хоронить людей в земле, как им там одиноко и жутко.
Но я бы обратил внимание на один момент, мимо которого могут пройти некоторые читатели: как бы невзначай, в самом начале рассказа, упоминается, что родители жены, долгое время жили в Индии, и, видимо, детство жены прошло именно там.

Т.е. в тексте, словно две мелодии, сливаются два «Рождества» — Христианское и Иднуистское, с его идей метампсихоза — перерождения.
И в этом смысле мне вспомнился чудесный рассказ Набокова — Рождество, про отца, пытающегося справиться со смертью своего маленького сына.

Тело жены, в образе «дров», проходит как бы инициацию перерождения — Рождества, как и положено в Индии, где сжигают покойников.
Всё сделал тот самый таинственный садовник (образ ангела, в рассказе, быть может.. тайно влюблённого в несчастную жену нашего героя).
Он подкинул «дровишки» в камин, в кабинете вдовца.
И пошёл странный запах. Изумлённый и рассерженный мужчина, даже заметил зелёный дымок и выделение чего-то клейкого, на веточках, тоже, зеленоватого.

И тут снова память его уносится в прошлое. Чуть позже, правда, так что многие читатели могут и не «срифмовать» это.
После свадьбы, молоденькая Мидж, и её муж, поехали на вечер к друзьям.
На Мидж было чудесное зелёное платье. Но… мужу было по барабану и на платье и на жену.
Деревце зябло… умирало. Страшно это, умирать, и даже — умереть, а жизнь твоя, всё ещё не заканчивается.

Индийский метампсихоз, закрепляется почти ритуальным фактом сжигания старых фотографий жены, как раз в зелёном платье, в молодости…
Но разве можно вот так убежать от себя? Сжечь свою.. бессмертную память?
Быть может тайна бессмертия души  — в нашей бессмертной памяти? Быть может иного бессмертия и нет.

Дальше — больше. Ангелы словно сговорились, и на ужин нашему счастливому, но перепуганному вдовцу, принесли.. пирог из яблок. Он не знает, что из тех самых.
Попробовав его, он… вскрикивает и выплёвывает мерзость.
Ничего не напоминает? Помните стих Есенина? — «Тело, Христово тело, выплёвываю изо рта!».
Как вам такое рождество? Атеист… воскресший не Христос, но - жена, но не в образе человека, а в образе яблони.

И муж причащается не телом христовым, но — телом жены.
Ключевой момент, в своём спиритуализме вины и нравственного метампсихоза: ибо душа жены, как бы проникает в тело мужа, прорастая в нём, смутным чувством вины и ужаса: адом жизни.. без любви.
Сама жизнь мужа, становится как бы старым и уродливым деревом, и это вполне раскрывается в плотоядных мечтах его, мечтающего о жене-рабыне на каком-нибудь острове, о жене.. которая бы потакала всем его прихотям и молчала бы в тряпочку, обслуживая его — «царька».

Примечательно, что для всех слуг в доме, и запах от горящей в камине яблони, и вкус пирога с яблоками — были нормальными.
Лишь для одного вдовца — это была мерзость, словно он ощущал мерзость запаха и вкуса.. своей прогнившей и эгоистичной души — мёртвой души.
Вот такая вот ответочка, спустя века, со стороны женщин: не Ева уже, виновна в грехопадении, вкусив запретный плод, а сам мужчина выступает в образе не то козла, не то змия, — мужлана, который вкушает сладенький плод (пирог с яблоком), вкушает как бы свою мерзость нелюбви: он познаёт свой ад. Ад мужской Нелюбви и эгоизма.

В этом смысле, мне на ум пришла ассоциативная цепочка, которой хочется зачерпнуть рассказ Дафны: Смерть Ивана Ильича (Толстой), Шинель — (Гоголь), Превращение - (Кафка), Вий - (Гоголь), Кроткая - (Достоевский) и пронзительный рассказ Шарлотты Перкинс - Жёлтые обои, написанный её, в попытке справиться с послеродовой депрессией.

В образе Акакия Акакиевича, точнее — его призрака, срывающего в заснеженных сумерках Питера, шинели, с перепуганных плеч прохожих, выступает жена, а по сути - Женщина, как таковая, ибо это рассказ об инфернальной женской мести, обрушивающуюся на вековую мужскую мерзость и эгоизм: стираются границы нравственного и загробного, и нравственное, становится носителем загробного, и боль женщины, прорастает после её смерти, в чёрствой душе мужчины: он чувствует её боль и страх.. которые она ощущала при жизни. Он чувствует.. что превращается - в дерево.

Многие читатели могут очаровательно оступиться, когда в образе двух яблонь, молодой и прелестной, и старой, уродливой, увидят двух женщин — собственно, жену, и ту самую молоденькую девушку — Мэй (заметьте идентичность первых букв — Мэй и Мидж), которую он давным давно поцеловал на ферме, и жена это заметила.
В конце рассказа, мужчина узнаёт, что эта девушка Мэй, давно погибла, с любимым человеком, разбившись.

Не думаю, что душа молоденькой и влюблённой в своего суженого, девушки, проявится на другом конце города в саду стареющего мужика-мерзавца, который её когда-то один раз поцеловал в молодости.
Конечно, тут можно накидать множество дивных вариантов, чисто психологических, что же значили эти два дерева, молодое и старое, похожее на жену.
Как по мне… это старое и уродливое дерево — душа самого мужчины. А молодое и очаровательное деревце — это как раз душа его жены, в молодости, душа, которую он загубил.

Произведения Дафны Дюморье надо читать дозировано. Если употреблять их по-немногу, не читать несколько повестей и рассказов подряд, то получается очень вкусно. Это настоящий деликатес, но в больших количествах им можно обожраться.

Сборник "Птицы" я читала очень долго, делая большие паузы между рассказами. Но благодаря этим паузам я смогла насладиться и сюжетами, и стилем повествования писательницы. По заглавном рассказу Хичкоком был снят фильм. Когда-то давно он мне даже понравился, но, как оказалось, повесть намного лучше ее экранизации. По непонятной причине в фильме напрочь отсутствует логика в поведении как птиц, так и людей, нет тех закономерностей, которые приводят к определенному развитию событий. Повесть же логична и закончена, она мне понравилась гораздо больше фильма.

Все остальные повести мне тоже понравились в разной степени. Больше всего запомнилась "Яблоня", герой которой вызывал у меня настоящее сочувствие, так и хотелось его подбодрить: "Да сруби ты уже, в конце концов, эту яблоню!" В повести "Монте-Вертита" необычная атмосфера, которая окутывает читателя, проникает внутрь, и очень отчетливо ощущается на коже прикосновение холодных камней и припекание солнечных лучей. Одновременно мрачная и светлая мистические составляющие приятно щекочат воображение.

Еще несколько слов хочется сказать о коротком рассказе "Счастливого Рождества": такое ощущение, что рассказ написан специально для нашего времени - тема беженцев сейчас актуальна как никогда. Пожалуй, из всех повестей и рассказов этого сборника, этот впечатлил меня больше всего. Я не знаю как вести себя правильно по отношению к беженцам, которые вторгаются в твой дом, в устроенный быт, не знаю как бы я повела себя на месте хозяев дома. Быть может точно также. Или абсолютно точно также. И поэтому финал рассказа кольнул и мою собственную совесть.

Мне всегда казалось, что сборники короткой прозы - не лучшее знакомство с автором, что нужно начинать с романов. Но в данном случае я ошиблась. Роман "Ребекка", с которого я начала свое знакомство с творчеством Дюморье, мне понравился намного меньше этого сборника. Уж больно я устала от зануды-главной героини, которая бесила меня в каждой строчке. Поэтому пришлось заставить себя дочитать роман практически за один присест, иначе я бы бросила и уже не вернулась к чтению книги. Со сборником все проще: прочитал повесть, пошел несколько дней отдыхать. Поэтому мне не надоедало, ничто меня не раздражало, не утомляло. Напротив, я получила массу удовольствия от книги. Сборник "Синие линзы" буду читать обязательно, но немного погодя, хорошо отдохнув от "Птиц".

Завязали глаза, спрятали меня, значит, в кустах и говорят – Сиди тихо и слушай!
Перед нами озеро, вблизи которого живет очень необычная семья.
Отец такой строгий, мать заботливая, дети…

Ну и так далее.
Печальная история жизни.

А я сижу тихо-тихо.
И вслушиваюсь из-за всех сил.
Да не в рассказ конечно!
Что-то помимо рассказа не дает мне покоя.
И не то, что всплеск воды. Это естественно – рядом озеро, мало ли кто там может плескаться.
Нет! Есть какая то загадка, что-то необычное.
И лишь в конце рассказа я понимаю, что это был за звук.

Повязка с глаз убрана. Я стою с улыбкой восхищения.

Браво! Аплодирую стоя!

Он остался в одиночестве после смерти жены. Но рад этому. Потому что вся прошлая жизнь - фальшивка.
Жили вместе без любви, без радости. Путешествовали, вели дом. Завтракали, обедали, ужинали. Спали. А по сути - были чужими людьми.
Раздражала она его безмерно . Всем. От одежды, до манер.
И вот её нет. Свобода.
Да только снова нет счастья и покоя.
Старая яблоня за окном вдруг стала напоминать покойную жену. Не даёт покоя дерево. Нет забвения.
Не убежать, не скрыться.
Цветёт, плодоносит. Другим - красиво и вкусно. Для него - гадко и мерзко.

Куда уходит любовь и привязанность с годами? Растворяется в обыденносте? Теряется в привычке быть вместе? Блекнет под пылью быта?
А может, у некоторых её и не было вовсе? Надо жениться, замуж выходить. Надо. Чтобы быть, как все. Чтобы не выделяться. А дальше - стерпится-слюбится?

Стерпится, может, и да. А вот с любовью сложнее. Как и с дальнейшей жизнью.

Случайно в ленте лайвлиба увидела, что, оказывается, у Дафны Дюморье тоже есть рассказ про Рождество. Нет, я не особая почитательница этого праздника, просто выходные, в которых было много родственников и ни одной книги, затянулись. Завтра (сегодня) понедельник и ни одной прочитанной книги за неделю. Сейчас, когда пишу, на дворе Рождество, а вчера, когда читала - был Сочельник. В общем, все звёзды, в виде автора, даты и времени на чтение сошлись, поэтому выбора не было, если страшно хочется тихо поговорить самой с собой...

Ох, зачем я это прочитала... Как же мне трудно писать на эти темы.. Не потому, что нечего сказать, а потому что боюсь быть до конца откровенной, не в стол же пишу. Да ладно, можно закрыть глаза и притвориться, что я одна... Нет, так не интересно, лучше думать, что вокруг сплошь единомышленники, а мой текст - ответ на их молитвы, и наши мысли, вдруг, сошлись. Да, так гораздо приятнее, буду тонуть в самообмане, праздники ведь ещё не закончились, а значит и волшебство тоже. Да здравствуют иллюзии, которые спасают меня от реальности хоть ненадолго...

Рассказ этот, словно градусник, который измеряет не температуру нашего тела, а чистоту нашей совести. Поэтому, в конце нечто сжимающееся внутри, как пружина, больно отозвалось и заныло, как спрятанный стыд. Эта история - для меня лишнее объяснение того, почему так часто хочется избегать ответа на вопрос - веришь ли в Бога, даже перед самой собой. Когда ты говоришь, что веришь в Бога и во всю историю, рассказанную в Библии, а тем более соблюдаешь посты, праздники, традиции и обряды, ты априори обязан соответствовать всему этому учению и истинам его проповедующим. А когда ты, подобно главным героям этой истории, лишь свято соблюдаешь справление Рождества со своей семьёй, а сам не отзывчив и не милосерден, а простой обыватель, у которого на первом месте его довольный и сытый уют, нарушать который не рекомендуется, дабы не "осквернить" всей красоты семейного обряда, то...

Нет, я отчасти понимаю, что еврейские беженцы, которых нужно было неожиданно приютить в уютном мещанском гнёздышке, да ещё в праздник, да ещё и с женщиной, которая решила внезапно родить младенца (в хлеву), не могут радовать своим появлением. Понимаю, да, не всем дано быть великодушными, все просто люди и довольно разные. Но тогда, быть может, не стоит так трепетно причислять себя к клану верующих и свято соблюдать традиции, которые кроме приятных семейных вечеров не имеют никакого значения для души, так как не делают людей лучше, что и передаёт эта история. С этой точки зрения Новый год с ёлкой гораздо более честный светский праздник и без угрызений совести.

Сейчас, пока размышляла как закончить отзыв, подумала - а может и не важно, в кого ты веришь и веришь ли вообще. Может, любое вероисповедание и создано для нас неразумных, чтобы мы иногда оглядывались, пока живём, чтобы не переставать быть людьми? Ведь вот, например, книги - они же тоже могут быть неким источником веры, потому что они для нас словно лекари души и судьи, выносящие приговор. Ну, а рецензии часто напоминают священников, у которых исповедываешься, и перед которыми даже бывает стыдно, когда хочется дать слабину в жизни. Хм...  Значит, вера может быть разной? Сегодня утром мне задали вопрос о том, во что я верю. И вот ответ... Неожиданно.. Спасибо Дюморье и лайвлибу.