Моя профессия

Спектакль «Волшебная лампа Аладина» был для нас, работников Государственного центрального театра кукол, большим творческим событием. Он открыл целую репертуарную дорогу, расширив жанровые возможности не только нашего театра.

После «Волшебной лампы Аладина» тростевые куклы пошли в наступление. Они распространились не только по кукольным театрам Советского Союза, но и пересекли его границу.

Почти все спектакли для взрослых, поставленные нами после сорокового года, играют тростевые куклы.

В дальнейшем мы внесли столько изменений и усовершенствований, что в наших куклах уже нельзя узнать ни беззубцевских, ни ефимовских, и об этих новых, найденных нашими художниками и конструкторами театральных кукольных «анатомиях» я буду писать в специальной главе этой книги. Но никто из нас, советских кукольников, не имеет права забывать, что работа над функциональной анатомией впервые начата Ефимовыми и Ефимовыми же сделана первая тростевая кукла, родоначальница целой семьи кукол, позволившей играть те пьесы, которые сейчас играются и в нашей стране и во многих странах мира.

Удивительно, что Ефимовы, первыми вступившие на абсолютно новую и неизведанную дорогу кукольного театра, совершили меньше ошибок, чем многие из тех, которые пошли следом.

Казалось бы, именно Ефимовы могли попасть в плен традиции «человеческого» театра. Они избегли этого плена. Может быть, как раз потому, что были художниками. Они не насиловали своих кукол – не нагружали их натурализмом, «психологией», бездейственными монологами и диалогами. Их куклы проявили себя в характеристике физического поведения и через него в сочетании с лаконичным текстом решали сюжет и тему спектакля.

... среди тех, кого мы обязаны назвать пионерами, Евгений Сергеевич Деммени занимает почетное место.

Но мне кажется, что самое почетное место принадлежит скульптору Ивану Семеновичу Ефимову и его жене – художнице Нине Яковлевне Симанович-Ефимовой, и не только потому, что они фактически были первыми советскими кукольниками, хотя и этого одного уже было бы достаточно.

Дело не только в их историческом первенстве. Дело в том, что в период рождения нового вида театра основные пути его развития в то время в наибольшей степени определили Ефимовы.

Естественно, что в восемнадцатом году, то есть в год возникновения их театра, никакого современного советского репертуара они играть не могли, так как никто этого репертуара для кукольного театра создать еще не успел.

Что же стали играть Ефимовы?

Прежде всего басни Крылова, русскую сказку «Девочка и медведь» и классическую сказку Андерсена «Принцесса на горошине».

Старинный театр стремился реставрировать формы театра средневековья, а затем старого испанского театра; петроградский театр марионеток должен был дополнить это реставраторство формами старинного кукольного театра. Таким образом, задача была чисто эстетская, даже не стилизаторская, а имитационно-реставраторская.

Все – и идея создания театра и метод проведения этой идеи в жизнь – целиком является отражением времени.

Без меценатства, естественно, организовать такой театр было невозможно.

У балерины Неслуховской, занимавшей весьма скромное положение на императорской сцене, был богатый муж, директор банка. Балерине предложили стать балетмейстером марионеточного театра. Ей показалось это интересным, и она попросила мужа дать деньги на его организацию. У артистки Александрийского театра Прохоровой тоже был богатый муж – владелец универсального магазина. Прохоровой предложили играть роль пастушки. Муж дал деньги. У сахарозаводчика Балаховского был сын – художник-любитель. Сыну предложили попробовать сделать эскизы к постановке (они потом не были использованы). Отец дал деньги. Таким образом, необходимые средства в виде достаточного количества тысяч оказались на текущем счету театра.
Организаторы театра хорошо изучили всю литературу, касающуюся марионеток. Но как сделать кукол и как ими управлять, они не знали.

В одном из районов Петрограда, на Охте, доживали свой век фокусники, петрушечники, шарманщики, марионеточники народных балаганов. В Москве они жили в Марьиной роще и в районе Новинского бульвара. И если когда-то я по совету Николая Дмитриевича Бартрама разыскал московского народного петрушечника и марионеточника Ивана Афиногеновича Зайцева, то петроградские организаторы марионеточного театра разыскали на Охте такого же представителя старого балагана, марионеточника Кондратьева. У него был приобретен комплект кукол, а его самого пригласили обучать будущих артистов.
Не знаю, как он относился ко всей этой затее. Думаю, что иначе, как барской, он ее не считал. Да такова она и была, хотя в искренности организаторов театра у меня сомнений нет.

Так как театр этот должен был быть прежде всего «старинным», то и пьесу выбрали тоже старинную, игравшуюся когда-то в парижских ярмарочных балаганах XVIII века. Добужинскии расписал портал. По его эскизам была сделана и кукла пролога. Сестра художника Сомова сшила костюмы. Вокальную партию героини исполняла замечательная певица Зоя Лодий, а героя – известный певец Андреев.

Премьера состоялась в большом двусветном зале богатого особняка на Английской набережной. Зал этот принадлежал художнику Александру Гаущу. Кабинет хозяина служил актерской уборной. Анфилада гостиных превратилась в фойе. Среди зрителей были крупнейшие художники, писатели, артисты Петрограда. Был Блок, Александр Бенуа, Добужинский, Билибин, Сомов, Брянцев.

Затем несколько спектаклей было сыграно для детей, в другом частном особняке, и, наконец, еще несколько спектаклей в артистическом полуклубе, полу-театре, полуресторане – «Привал комедиантов».

На этом деятельность театра и прекратилась. Часть актеров была призвана в армию, а затем – революция, и, следовательно, конец всяким меценатским субсидиям.

Но те же самые новые тематические задачи, которые отняли у Петрушки его голос, с той же закономерностью отняли и его внешность, и его костюм, и основной его атрибут – дубинку.

Горбатый, длинноносый, смешной урод в колпаке с бубенчиком, бивший всех, кто попадался ему под руку, своей длинной палкой, расщепленной пополам для большего треску, полное имя которого звучало горделиво и насмешливо – Петр Иванович Уксусов, был слишком определенен и локален в своем образе, чтобы его можно было переселять в другую эпоху и наделять несвойственными ему внутренними характеристиками и функциями.

Если бы старому народному петрушечнику сказали, что он должен играть Петрушку без дубинки, он был бы так же удивлен или возмущен, как был бы возмущен трубач, если бы ему предложили играть без трубы. И тем не менее дубинка была отнята. Она оказалась лишней, потому что драки заменились прямо противоположными, позитивными функциями. Петрушка лишился физических действий, заменив их несвойственными ему действиями словесными.

Одним словом, горластого озорника, драчуна и охальника изо всех сил стремились превратить в нечто во всех отношениях безупречно положительное.

А раз так, то стала постепенно изменяться и внешность Петрушки. Очень быстро исчез горб, красный камзол с блестящими пуговицами превратился в косоворотку или гимнастерку, вместо колпачка с кисточкой или бубенцом появились кепка, фуражка, красногвардейский шлем с красной звездой, а то и просто курчавые волосы.

Дольше всего держался длинный нос, но и он сперва из горбатого стал курносым, а затем, постепенно укорачиваясь, превратился в обыкновенный и вполне «приличный».

Оперные, драматические и балетные спектакли существовали и до Октября, так же как существовали эстрадные концерты или цирковые представления. Большой, Малый и Художественный театры из театров дореволюционных стали театрами советскими, фактически не прекращая своей деятельности. Но нет такого советского театра кукол, который вел бы свою историю с дореволюционных лет. Нет потому, что в царской России не было ни одного профессионального кукольного театра, если не считать немногих одиночек-петрушечников, иногда еще появлявшихся со своей ширмой в городских дворах. Таким образом, все сохранившиеся с дореволюционных времен крупнейшие театральные организмы на ходу приняли эстафету, в то время как ни один советский кукольный театр такой эстафеты не принимал.

А в то же время к году возникновения Центрального театра кукол, то есть к тридцать первому году, кукольные театры существовали уже в Москве, Ленинграде, Киеве, Нижнем Новгороде, Харькове, Чернигове, Воронеже, Тифлисе. Вероятно, театров двадцать уже было.

Причину возникновения каждого из них бессмысленно искать в родословных книгах театрального искусства, ибо рождены были эти театры новыми потребностями жизни.

Сейчас у театра есть свое здание, в котором мы играем ежедневно утром для детей и вечером для взрослых, большая труппа, оркестр, специальные мастерские с целым штатом художников, бутафоров, конструкторов и костюмеров, музей по истории кукольного театра, в котором собраны куклы чуть ли не из всех стран мира, библиотека с книгами по кукольному театру на русском, немецком, английском, французском, польском, болгарском, чешском, голландском, японском, итальянском, венгерском, китайском языке.

За пятьдесят лет нашей жизни мы объехали около четырехсот городов нашей страны. Автомобили, самолеты, специальные пароходы и поезда возили нас по всей стране, на восток вплоть до Камчатки, на север вплоть до Мурманска, на юг по побережьям Каспийского и Черного моря, по всей Белоруссии, Украине, по Армении, Грузии, Молдавии. Я не преувеличил, написав «специальные пароходы и поезда». Для поездки по Волге и ее притокам мы арендовали целый пароход, а три пассажирских и четыре товарных вагона – это целый поезд.

Больше пятидесяти раз театр наш выезжал за границу, побывав в тридцати четырех странах мира, в том числе во всех странах Европы, в Соединенных Штатах Америки, Канаде, Индии, Египте, Ливане, Сирии, Японии, Мексике.

Сейчас театр имеет право называться Центральным театром кукол, потому что он действительно самый большой кукольный театр страны, но в год его рождения такое громкое название по отношению к коллективу, целиком помещавшемуся в одной комнате, отведенной нам для работы, можно было рассматривать только как грандиозный аванс, который трудом своим мы должны были оправдать.

... больше чем какой бы то ни было другой актер, я отвечаю прежде всего за то, чтоя делаю, то есть за тему, и только потом, так же как и всякий концертный исполнитель, за то, какя делаю, то есть насколько убедительно я эту тему раскрываю.

Что же я фактически делал на эстраде и был ли от моей работы хоть какой-нибудь прок, какая-нибудь польза?

Каждый человек работает в масштабе своих сил и делает меньше или больше, но каждый обязан понимать, приносит он пользу или вред. И люди, профессией которых является искусство, не освобождены от этой обязанности прежде всего потому, что безвредно-бесполезных произведений искусства не существует.

Если книга, картина или мелодия восприняты читателем, зрителем или слушателем, значит, в этом читателе, зрителе или слушателе возникли определенные эмоции, а всякая эмоция может быть только либо полезной, либо вредной. «Никакой» она не может быть.

Принести вред искусством, вызвав дурные эмоции зрителя, слушателя или читателя, очень легко, гораздо легче, чем об этом думают многие, потому что действие произведения искусства часто бывает сильнее автора, а результат этого действия – шире и значительнее, чем можно было бы предполагать.

Именно в силу эмоциональности, то есть в какой-то степени бесконтрольности восприятия искусства, маленький пошлый анекдот, рассказанный с эстрады, может принести очень много настоящего вреда. Банально написанный положительный герой в романе или повести, фальшиво сыгранная любовная сцена в театре, сентиментально спетые в концерте романс или ария могут вызвать неверные, а потому и вредные представления о подлинном героизме, о настоящей любви, о настоящей, а не парфюмерной лирике.

Я хочу верить, что смех, которым зрители отвечают на мое выступление в концерте, не похож на смех, возникший от пошлого анекдота. Я хочу верить, что не вызвал у моих зрителей ни одной дурной эмоции и, значит, не принес вреда.

Наоборот, я верю в то, что вне зависимости от масштабов приносимой мною пользы я делаю на эстраде правильное, нужное и доброе дело. Я не могу не верить в это, так как иначе я не мог бы работать и не был бы счастлив от этой работы.

Органичному восприятию жизни хочу я учиться у больших людей искусства и подражать им только в одном: в умении никому не подражать. А это в свою очередь возможно лишь в том случае, если все, что делаешь в искусстве, делать не вообще, а для чего-то, иначе говоря, – знать тему своей работы и ее идею.

Замечательные выводы делает один из лучших русских скульпторов девятнадцатого века Антокольский, оценивая искусство Древней Греции и говоря, что оно «учит нас понимать высокое значение искусства, не делать ничего для ничего».

Но почему так получилось, что из всего, в общем, довольно большого количества кукольных спектаклей, увиденных мною за границей, я принял близко к сердцу и соблазнился только Спейблом, скрипкой, полумеханическим оркестром да четырьмя пальцами на руках у кукол Буффано? Разве все остальное мне не понравилось или было низкого качества?

Нет, наоборот, многое мне тогда очень понравилось. Да и самые встречи с большим количеством людей, посвятивших свою жизнь театру кукол, были для меня значительны и интересны. Но конкретного, ощутимого влияния на меня эти встречи не оказали. И произошло это главным образом из-за того, что неосознанно, но, по-видимому, уже довольно прочно во мне жило личное ощущение куклы. Вот оно-то и вытесняло постороннее, тем более что в то время я вовсе не думал о создании театра, и, таким образом, большие спектакли к моей ширме прямого отношения как бы и не имели. Я с удовольствием их смотрел, но не сопоставлял со своей работой.

Вот почему по возвращении из поездки за границу я продолжал работу с куклами, по существу, с того же самого места, на котором остановился восемь месяцев тому назад.

Да, кроме того, учителями в искусстве иногда в гораздо меньшей степени бывают коллеги по жанру, чем представители других видов искусства. Не знаю, является ли это общим правилом, но что касается моей работы в театре кукол, то это безусловно так.