Россия, столько лет промыкавшаяся в нищете, не умела ценить благородную старость и легко меняла драгоценные резные комоды на пластиковый новодел. Одноликие светлые шкафчики, стеклянные журнальные столики, дурацкие белые комодики казались людям праздничными, антиквариат же наводил тоску и был будто якорем, утягивающим в прошлое, где нищета, беспросвет и очередь за туалетной бумагой.
На свалке Ефросинья нашла: два готических стула-близнеца (только обивку и переделала, а соседи еще потом удивлялись, откуда у нее такая роскошь), бронзовый канделябр, старинные часы с боем, комодик с резными ножками, полуистлевший от времени томик Гете на немецком языке (Евдокия чужими языками не владела, но буквы знала и любила произносить вслух незнакомые, торжественно звучащие слова — ей казалось, что это похоже на таинственные заклинания), шторы (видимо, их выбросил какой-то театр) и еще много чего. Дом ее снаружи был обычной деревенской избой, изнутри же напоминал не то логово темного мага, не то лавку сумасшедшего старьевщика. Но упрекнуть женщину в позерстве было некому — вот уже десяток лет ни одна душа не переступала ее порога. Не то чтобы сама Евдокия была нелюдимым отшельником (хотя нельзя сказать, что молчание и одиночество когда-либо ее тяготили) — нет, просто люди побаивались ее прямого взгляда, привычки к бормотанию, страшных историй, которые она любила рассказывать, ее немного безумных водянистых глаз.
Ваша оценка
