Черный венок

Говорят, рождение ребенка меняет каждую женщину. Священный ритуал «двуспинного чудовища» — и вот к твоей груди доверчиво жмется крошечный человек, чье бархатное темечко пахнет чем-то нездешним. И ты больше никогда не будешь сама по себе, и ты всегда должна быть на солдатском посту материнства, и ты несешь ответ. Да, это лишает тебя легкости, зато дает несоразмерный бонус: ты больше никогда не будешь одна.

Родители, те, кто заботливо раскрывал крылья над твоей головой и любил тебя даже в самых неприятных твоих проявлениях, уйдут раньше, лоб в лоб столкнув с чернотой вечности. На их похоронах тебе впервые в жизни станет страшно по-настоящему. Будучи девочкой гуманитарной, начитанной и склонной к рефлексии, ты и раньше, конечно, все понимала о мимолетности жизни. Но, идя за гробом, в котором, желт и почти незнаком лицом, лежит тот, запах чьих усов всегда ассоциировался у тебя с понятием «дом», ты вдруг не просто поняла — почувствовала это. Как будто бы тебя по голове огрели, и ты еще долго будешь ходить, оглушенная.

Твои мужчины тоже уйдут — не в торжественную вечность, а просто так, на все четыре стороны. Те, чьи руки так сладко обнимали тебя перед рассветом, чей шепот щекотал твое ухо, чьи слова грели сердце, уйдут и забудут о тебе всё — от формы пальчиков до даты рождения.

Зато ребенок будет всегда. Сначала ты будешь его теплицей, потом — он станет твоей опорой.

Инстинкт хранит тех, чей разум законсервирован машинальным проживанием мелкой мещанской жизни. Тех, кто недалеко ушел от животных. Кто растрачивает себя на мелкую суету, спит на ходу и никогда не просыпается, пичкает себя химической гадостью, рожает себе подобных, потому что «так надо» и «время уходит», пьет коньячный спирт из хрустальных бокалов, считая себя почти гурманом на этом основании, как в мусорный контейнер сливает в бедную свою голову мегабайты бесполезной губительной информации. Тех, кто в сорок покупает красный гоночный автомобиль как символ намечающейся импотенции, кто в шестьдесят идет к стоматологу за первым съемным протезом, свои семьдесят встречает прогнившей со всех сторон развалиной. Тех, чье отслужившее тело зарывают потом в землю и чьи ближайшие родственники скорбно потчуют друг друга комкастыми блинами со словами: «Что ж, он хорошо пожил, всем бы так… Все-таки восемьдесят лет…»

Он относился к своему телу как к священному алтарю, и с юности унизительная ранняя смерть и ранняя беспомощность его страшили. Он жил осмысленно, не обращая внимания на мир, обслуживающий самоубийц. Людей, которые смакуют собственное умирание.
Целые индустрии обслуживают интересы желающих побыстрее сгнить изнутри. Журнал с надменной однодневкой на обложке, напичканная консервантами котлета на разогретой булочке, силиконовые подушечки, вшитые в груди той, что могла бы жить красавицей, если бы не выбрала скоростное гниение… Рекламный ролик, в котором улыбчивый имбецил призывает спалить северную кожу на экваториальном солнце… Разросшиеся бетонные чудовища, в которых невозможно дышать полной грудью, — их превращают в культ, о них снимают кино, их называют шелестяще ласковым словом «Париж» или колокольно гулким «Лондон»… Считается, что у этих чудовищ есть лицо, характер и даже душа, и жить в них почитается за удачу. Бетонные чудовища породили особенные священные слова: престиж, амбиции, карьера, социальная лестница. Чтобы люди, населяющие смрадные кишки бетонного чудовища, не поняли, в чем суть заговора, им запудривают мозги, с каждым днем все более изощренно.

...любой человек должен познать очарование Темноты — иначе вкус Света не будет казаться таким медовым. Нецелованные мальчики и девочки, румяные, в выглаженных рубашках, балованные дети любящих родителей, хотят казаться порочными. Им это льстит. Они воруют у мам и пап косметику, сигареты и презервативы, рассуждают о беспорядочных связях, детским мелком рисуют на асфальте перевернутые пентаграммы с заключенным в них портретом козла — знак Бафомета, печать принадлежности к темным силам. На тьму опереться легче, ее плечо кажется твердыней, особенно когда тебе так мало лет.