Сделано в Италии? Темная сторона моды

На складе находится внушительная партия сшитых здесь джинсов, ожидающая грузовиков из Италии для отправки. Как технолог, я заметил, что джинсы подверглись особому виду химической обработки, называемой пескоструйная ванна. Процедура, если ее проводить с точным соблюдением технологии, обходится дорого. Единственный способ сэкономить – это использовать не автоматизированное оборудование, а выполнять операции вручную. Иными словами – берется рабочий, ему в руки дается пистолет – распылитель порошка, которым он и обрабатывает висящие перед ним джинсы. Недостатком этого является то, что рабочий, даже защищенный маской, имеет все шансы заболеть раком легких, поскольку ядовитые порошки, распыляясь, обсыпают его целиком, попадая на кожу. В итоге эта удешевленная токсичная операция обходится дорого только для тех, кому приходится ее делать, а также немного для тех, кто будет носить такие джинсы.

Почему он не скажет тем, кто приезжает сюда с заказами, что трудозатраты сборки одного пиджака, который они продают за 1000 евро, составляют как минимум 50 евро, а не 15 и не 20, которые намерены платить менеджеры по производству, сами получающие огромные зарплаты? Почему продолжает подписывать контракты на выполнение работ ниже себестоимости? И когда он не может сделать это в Румынии, потому что даже в Бакэу рабочий слишком дорог, везет ее на Мадагаскар, на фабрику Еmile (которую я хорошо знаю) в Антананариву – третий по уровню бедности город в мире, где рабочий стоит 30 долларов в месяц, где страх смерти от голода хорошо читается в глазах детей, которые, чтобы унять голодную боль в желудке, едят клей, а осиротев, уходят жить в грязные мусорные баки.

– Слышишь, как стрекочут машинки? – спрашивает он меня. – Как быстро, не правда ли? Ты посмотри, как здорово работают мои девочки!

Темп, мягко говоря, бешеный.

– А ты знаешь, что у моих работниц есть одна замечательная особенность? Они никогда не болеют!

– В смысле, они все такие здоровые?

– Нет, дружище, в том смысле, что если кто-то из них заболевает, я ее увольняю, – смеется он. –  Пару месяцев назад одна из моих швей попросила больничный на три дня. Я дал ей эти три дня, но как только она вернулась, я поменял ей работу. Я сказал ей, что она больше не будет сидеть за машинкой, а будет бухгалтером.

– Так даже лучше!

– Конечно, лучше. Она была на седьмом небе от радости. Скажу тебе, что почти все девочки, что у меня работают, имеют высшее образование. Они получают бумажку об этом, долго ищут работу, и все кончается тем, что приходят ко мне и садятся за швейные машины рядом с теми, кто не окончил и восьми классов школы. У этой девочки, что болела три дня, по-моему, диплом экономиста.

– Стало быть, ты дал ей место, которое ей больше подходит.

Он опять смеется.

– Ты прав. И у нее теперь ответственная работа – я велел ей по десять часов в день сидеть с карандашом и блокнотом у двери туалета, считать и отмечать приходящих людей и минуты, которые они там проводят. Эта не выдержала и двух недель. Она умирала от стыда и уволилась. По собственному желанию. Я мог бы выгнать ее сразу, но так изящнее, не правда ли? Я хотел показать пример всем.

Он говорит это, а я едва сдерживаюсь, чтобы не врезать ему по физиономии, да с такой силой, чтобы ему стало больно, здесь, на глазах у всех его девочек. И посмотреть, что осталось бы от его достоинства. Под шум швейных машин я поворачиваюсь и, не прощаясь, ухожу.