Цитаты из книги Два капитана

...чудеса случаются, и тогда реальностью становится то, что в жизни казалось наивной сказкой.

Но это был прекрасный год, потому что это был год мечтаний, который как бы пунктирной линией наметил мою будущую жизнь, год, когда я почувствовал, что в силах сделать ее такой, какой я хочу ее видеть.

- Он - путешественник, - вернувшись, сказала старушка. - Тридцать семь и две. Он пешком в Туркестан шел. Ты его не обижай, Катя.

• Как пешком?
• А вот так. Ноги в руки, и валяй-шагай.

Ты путешественник по призванию, по страсти. Только путешественник мог спросить, сколько лет рыбе, которую мы съели за обедом. Только путешественники так боятся канцелярских бумаг. Только путешественники так стесняются, когда дарят цветы. Только путешественники так свистят и думают о своём и по утрам мучают своих жён зарядкой из двадцати четырёх упражнений. Только путешественники так не стареют.

Не помню, где я читала стихотворение, в котором годы сравниваются с фонариками, висящими "на тонкой нити времени, протянутой в уме". И одни фонарики горят ярким, великолепным светом, а другие чадят и дымно вспыхивают в темноте.

Мы кончили школу, с каждым годом она уходила все дальше от нас, и уже начинало казаться странным, что это были мы – пылкие дети, которым жизнь представлялась такою преувеличенно сложной.

В тринадцать лет он твердо решил разбогатеть. Его бледные уши начинали пылать, когда он говорил о деньгах. Это был врожденный искатель кладов суеверный и жадный.

Без сомнения, именно эта удивительная манера выражаться произвела такое сильное впечатление на мою мать. Если бы Гаер говорил просто; она бы мигом догадалась, что это обыкновенный человек глупый, ленивый и жестокий.

Приближалась осень 1917 года, но я бы сказал неправду, если бы стал уверять, что видел, чувствовал или хоть немного понимал все глубокое значение этого времени для меня, для всей страны и для всего земного шара. Ничего я не видел и ничего не понимал.

Эвенок Чолкар приезжает из школы домой. Луною улыбка блестит в его узких глазенках. Быстро с нарт соскочил он и радостно машет рукой, - В чум вливаются свежесть и радость ребенка…

Почему я вновь начинаю свой рассказ именно с этого утра, которое ничем, кажется, не отличалось от любого другого воскресного утра? Потому что такою ушла от меня прежняя жизнь, а на смену ей мгновенно возникла и по-своему распорядилась и мною, и Катей, и всеми нашими мыслями, чувствами и впечатлениями совсем другая… Эта другая жизнь была война

В Энске я всё время думал о Кате. Среди Саниных книг нашёлся «Овод», и, читая этот прекрасный роман, я находил, что история Овода очень похожа на мою. Так же, как Овод, я был оклеветан, и любимая девушка отвернулась от него, как от меня. Мне представлялось, что мы встретимся через четырнадцать лет и она меня не узнает. Как Овод, я спрошу у неё, показывая на свой портрет: «Кто это, если я осмелюсь спросить?» «Это детский портрет того друга, о котором я вам говорила».

Вдруг становились видны за окнами ныряющие и взлетающие провода, и тёмное поле открывалось, покрытое тёмным снегом. Не знаю, с какой быстротой мы ехали — должно быть, не больше сорока километров в час, но мне казалось, что мы мчимся с какой-то сказочной быстротой. Всё было впереди. Я не знал, что ждёт меня. Но я твёрдо знал, что это навсегда, что Катя — моя, и я — её на всю жизнь!

— Иван Павлыч, — спросил я Кораблёва, который стоял и курил из длинного мундштука в коридоре, — с каких лет берут в лётчики? Он серьёзно посмотрел на меня: — Не знаю, Саня. Тебя-то, пожалуй, ещё не возьмут… Не возьмут? Клятва, которую когда-то мы с Петькой дали друг другу в Соборном саду, припомнилась мне: «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Но я не сказал её вслух. Всё равно Кораблёв бы её не понял.

Приближалась осень 1917 года, но я бы сказал неправду, если бы стал уверять, что видел, чувствовал или хоть немного понимал всё глубокое значение этого времени для меня, для всей страны и для всего земного шара… Ничего я не видел и ничего не понимал. Я забыл даже и то неопределённое волнение, которое испытал весною в деревне. Я просто жил день за днём, торговал папиросами и ловил раков, жёлтых, зелёных, серых, — голубой так и не попался ни разу. Но всем моим вольностям скоро пришёл конец.

...Точно два человека боролись во мне: один - весёлый, лёгкий, который старался припомнить и живо представить себе всё самое хорошее в жизни, и другой - мрачный и мстительный, не забывающий обид, томящийся от невозможности отплатить за унижение.

На великой Русской равнине, от горизонта до горизонта, в каждом доме в глубине темноватых команат мальчики ждут врага. Ждут, чтобы убить его, когда он войдет.