Цитаты из книги Словарь Мацяо

Точно так же и я в свое время не мог понять причины Крестовых походов. Я читал и «Библию», и «Коран», но заметил только некоторые отличия в выборе слов (скажем, «Бог» или «Аллах»), а в остальном книги оказались удивительно похожи: обе призывали людей блюсти нравственный закон, не убивать, не воровать, не распутничать, не лгать – иногда мне казалось, что я читаю разные редакции одного текста. Тогда почему в истории осталось так много страшных войн между крестом и полумесяцем? Что за сверхъестественная сила гнала вооруженные орды сначала с востока на запад, потом – с запада на восток, оставляя позади горы трупов, плач тысяч вдов и сирот? Неужели события, развернувшиеся на просторах той сумрачной степи, были всего лишь войной между разными словами? И искры летели от столкновения разных семантических значений? И синтаксические характеристики сражались друг с другом, увязая в грязи? И вражеская грамматика лежала поверженной, с отсеченными руками и головой? А горячая кровь речевого образца щедро лилась на степную колючку и застывала, поблескивая в лучах заходящего солнца?..

С самого своего появления язык провоцирует столкновения и войны, на его счету сотни и тысячи смертей. Я не склонен искать причину в магической силе самого языка – нет, ровно наоборот: стоит тем или иным словам вознестись на пьедестал неприкосновенной святости, как они тотчас утрачивают исходную связь с реальностью, и сколь бы ни были непримиримы стороны, поднявшие их на знамена, природа самих слов остается одинаковой: они – суть власть или обертка власти.

Если мы признаем, что язык может способствовать развитию культуры, одновременно придется признать, что под воздействием священного ореола язык может утратить равновесие и мутировать, превратившись во вредоносную силу.

Для характеристики людей способных и умелых в мацяоском наречии есть еще одно слово: «вычура».

«Толковый словарь», выпущенный «Коммерческим издательством» в 1989 году, объясняет слово «вычурный» как «необычный, странный», при этом однокоренной с ним глагол «чурать» толкуется как «укорять, винить», а междометие «чур» – как «возглас, запрещающий касаться чего-либо, переходить за какой-либо предел».

Выходит, все необычное и странное в китайском языке неразрывно связано с упреками, осуждением и запретом – быть заурядным и посредственным куда безопаснее.

. «Учитель, стоя на берегу реки, сказал: время утекает, будто вода». И шумливый ручеек, и необъятная река уносят свои воды безвозвратно, миг – и юноша превращается в старца, а зеленые травы – в жухлую пустошь. Разумеется, это наблюдение вызывало у древних отчаянное желание задержать время. Как бы медленно оно ни тянулось, сама необратимость его течения внушает людям страх и побуждает поминутно перемежать свою речь «током», превращая это слово в тревожный набат, остерегающий детей и внуков от пустой траты драгоценных минут.

При встрече мацяоские старики интересуются здоровьем друг друга с помощью следующей формулы: «Что, почтенные твои лета, как гниешь?» Слова «гнить», «гнилой» и «гнилье» вообще часто используются в разговорах о пожилых, например: «Мать у Яньцзао еще погниет, зараз две чашки риса съедает».

В мацяоском наречии старость называется гнилухой: чем дольше человек живет, тем меньше ценится каждый прожитый год. И все равно некоторые люди надеются пожить подольше – пусть глаза ослепнут, уши оглохнут, зубы выпадут и рассудок угаснет, пусть тело будет приковано к постели, пусть домашние превратятся в незнакомцев, а жить все равно хочется.

Люди не боятся обнажения. Мы спокойно раздеваемся в бане, на медосмотре, в бассейне, а в некоторых западных странах люди даже выходят нагишом на пляж, не чувствуя при этом никакой скованности. И только во время полового акта человек испытывает потребность запереть двери и задернуть шторы, словно мышь, которая старается забраться поглубже в свою нору. Конечно, на то есть множество причин. И одна из причин, на которую обращают досадно мало внимания, по моему мнению, следующая: в бане, на медосмотре и в бассейне человек полностью владеет языковой ситуацией, а значит, его ощущения контроля над собой и окружающими достаточно для того, чтобы разум взял власть над страхом. Но когда человек, скинув брюки, оказывается перед бескрайней слепой зоной секса, он невольно чувствует растерянность и недоумение, а следом – тревогу, которая гонит его забиться поглубже в свою нору. Чего же он боится? Не столько общественного осуждения, сколько самого себя – человек подсознательно боится заблудиться в потемках безымянности секса. Раздевшись, люди не могут избавиться от беспокойства, тревоги, паники, учащенного сердцебиения, шума в ушах, подозрительности и мании преследования, как если бы перенеслись в Париж или Нью-Йорк, о которых давно мечтали, но оказались вынуждены сидеть в гостиничном номере, заперев двери и плотно зашторив окна.

По статистике, маргиналы чаще идут на преступления и чаще подвержены психическим болезням. Чужой мир, который не подчиняется власти языка, оборачивается непознаваемым хаосом, расшатывающим наш рассудок и логику. Точно так же и слепая зона на месте слов для описания секса способна вызвать у человека временное помрачение. Быть может, в помрачении и кроется секрет соблазнительности сексуальных авантюр, но по этой же самой причине вожделение нередко ввергает человека в беду. «Медовые ловушки» не раз приводили к краху великих политических замыслов, экономических проектов и военных кампаний. Одна ночь любви может отнять у человека рассудок,

В социологии под маргиналами подразумеваются люди, совершившие переход из одной культуры в другую, например, сельские жители, перебравшиеся в город, или мигранты, оказавшиеся в другой стране. И в первую очередь такие люди сталкиваются с проблемой языка. Неважно, сколько у них денег или влияния, – до тех пор, пока они в полной мере не овладеют новым языком, пока не освоятся в новой языковой среде, их будет преследовать ощущение отсутствия корней, отсутствия опоры, ощущение небезопасности. Многие состоятельные японцы, приезжая во Францию, страдают от «парижского синдрома», и даже самые отчаянные китайцы, оказавшись в США, сталкиваются с так называемым «нью-йоркским синдромом». Низкий уровень языка не дает им пустить корни в холодную землю чужбины. Ни деньги, ни сила характера не избавляют их от необъяснимого беспокойства, тревоги, паники, от учащенного сердцебиения, от шума в ушах, от подозрительности и мании преследования. Непонятный разговор соседей или прохожих на улице, любая особенность ландшафта или устройство, для которого они не знают названия, незаметно увеличивает их напряжение, становится одним из болезнетворных факторов, что смыкаются вокруг плотным кольцом. И тогда многие из этих людей запирают себя в пустых жилищах, бегут от мира, прячутся от чужих глаз, словно любовники в постели.

В Мацяо само словосочетание сыцзя («частно-семейный») обнажает смешение частного с общим: семейное имущество принадлежит всем домочадцам, в общем доме нет ничего твоего или моего. На Западе «общественный» значит «публичный» (см. английское слово public), общественной называется горизонтальная структура из равноправных частных институтов, как правило, имеющих политическое или экономическое значение, но не наделенных полномочиями вторгаться в частную жизнь граждан. А в мацяоском слове гунцзя (дословно «обще-семейный») общее смешивается с частным, общество представляется людям чем-то вроде большого дома: «общая семья» решает, как ссориться супругам, в кого влюбляться молодым, как хоронить стариков, когда отдавать пащенят в школу, какие наряды выбирать женщинам, о чем трепаться мужчинам, сколько яиц нести курам, в какой стене рыть нору мыши – «общая семья» не только вникает во все частные вопросы, но и несет за них полную ответственность. И общественное являет собой увеличенную копию частного.

Проблема в том, что восприятие у всех разное. Даже у одного и того же человека оно постоянно меняется в зависимости от обстоятельств. И как среди этой груды осколков восприятия может существовать некий фиксированный и неизменный образ времени? О каком единстве времени может идти речь? Чье восприятие сорок восьмого года мы имеем в виду, когда ведем разговор о сорок восьмом годе? Тем дождливым вечером в соевой лавке Гуанфу сначала сокрушался о судьбе своего отца, а потом вдруг заговорил о лотосовых клубнях. Он сказал, что в прежние годы клубни у лотосов были слаще меда, а вареными таяли на языке – нынче таких уже не найти. Сейчас все лотосы накачивают удобрениями, и вкус у них совсем другой.

Время – всего лишь трофей нашего восприятия.

Время существует до тех пор, пока мы его воспринимаем: у людей с ослабленным или отсутствующим восприятием (например, у больных в вегетативном состоянии) вообще нет времени в подлинном смысле слова. Время – эта прозрачная текучая субстанция – распределяется по пространству отнюдь не равномерно и течет с неодинаковой скоростью, оно видоизменяется в зависимости от особенностей нашего восприятия, незаметно растягивается или сжимается, сгущается или рассеивается, в нем могут образовываться уплотнения или провалы.

По той же причине время, о котором мы знаем слишком мало, например, время в древних веках или в дальних странах, представляется нам расплывчатым, почти несуществующим и не заслуживающим внимания, оно подобно предметам на горизонте, которые превращаются глазом в мелкие песчинки, почти неотличимые от пустоты. Читая один заграничный роман, я вдруг понял, что не способен отличить американские двадцатые от сороковых. А английский тринадцатый век запросто перепутаю с пятнадцатым. Я испугался самого себя: за каждым романом стоят отдельные судьбы целых поколений, почему же эти десятилетия, даже столетия кажутся мне столь краткими и незначительными, что вызывают желание зевнуть и поскорее перевернуть страницу?

Причина проста: я слишком далеко оттуда и не вижу деталей.

Раньше я считал, что во всех точках земного шара время имеет одинаковый объем и одинаковую скорость, что оно подобно прозрачной текучей субстанции, равномерно распределенной по симметричным желобам. Нет, на самом деле таково лишь время, воспринимаемое нашей плотью: все мы своим чередом рождаемся, растем, стареем и умираем. Но человек – не дерево и тем более не камень. По сравнению с абстрактным физическим временем, куда большее значение для нас имеет время психологическое.

В детстве время всегда течет медленно. И в пору потрясений, опасностей и тягот минуты превращаются в часы. Растянутость времени – ощущение, которое возникает из-за повышенной восприимчивости нашей нервной системы, усиленной работы памяти и большого объема новой информации. А когда жизнь благополучна и однообразна, когда изо дня в день и из года в год повторяются одни и те же события, время воспринимается совсем иначе: оно не растягивается, не удлиняется и не умножается, а бежит все быстрее, неумолимо сжимаясь, и в конце концов превращается в ноль – не успеешь оглянуться, а оно утекло без следа. И однажды человек с ужасом обнаруживает в зеркале глубокого старика.

большинство женщин в Мацяо разговаривают хриплым басом, умеют драться и ругаются самыми грязными словами, а особенно радуются, если удалось переругать кого-нибудь на глазах у мужиков. Женщины в Мацяо редко выходят на люди в ярких одеждах, с чистыми руками и умытыми лицами – если кто-то увидит мацяоску причесанной и нарядной, она под землю провалится от стыда. Женщины прячут себя в мужеподобных одеждах, скрывают очертания фигуры в широких штанах не по размеру, в стоящих колом ватниках. И стыдятся говорить про месячные, а если и говорят, то называют их «этими делами». «Эти дела» – еще одно явление, лишенное имени. Работая на заливном поле, я почти не видел, чтобы женщины брали отгулы из-за месячных. Они отпрашивались с работы по самым разным поводам: сходить на ярмарку или на заработки, отвести свинью к мяснику – но никогда не пользовались выходным для нужд собственного тела. Как мне кажется, они игнорировали собственные месячные, чтобы окончательно утвердиться в роли «братуль» и лишний раз подчеркнуть свою принадлежность к мужскому миру.