Say there’s a kid who lives next door, a kid you have no particular friendship with but no problems with either. Then one day he walks into your house and kills your sister with a baseball bat.”
“Maeve, for the love of God.”
She held up her hand. “Hear me out. Does that present fact obliterate the past? Maybe not if you loved the kid. Maybe if you loved the kid you’d dig in and try to find out what had happened, see things from his perspective, wonder what his parents had done to him, wonder if there wasn’t some chemical imbalance. You might even consider that your sister could have played a role in the outcome—did she torment this boy? Was she cruel to him? But you’d only wonder about that if you loved him. If you only liked the kid, if he was never anything more to you than an okay neighbor, I don’t see the point in scratching around for good memories. He’s gone to prison. You’re never going to see the son-of-a-bitch again.”

Ирония, конечно, заключалась в том, что после смерти Мэйв я стал по-настоящему хорошим мужем. Убитый горем, я вернулся в лоно семьи. Впервые за все время я постоянно был с ними, превратился в оседлого ньюйоркца, жена и дети были моим якорем в мире. Но шутка, которая всегда казалась мне шуткой лишь наполовину, в итоге оказалась правдой: все, чем я раздражал жену, было, как ей казалось, побочным эффектом моего общения с сестрой, и вот теперь, когда Мэйв не стало, до Селесты стало доходить, за кого она вышла замуж.

— Добрее женщины не было на свете, — продолжала Джослин, будто никто ее не перебивал. Она сгребла мои свитера и бросила их в мешок. — А какая красавица — не только внешне, но и душой. Каждый, кто ее встречал, сразу это видел; как же все ее любили. У нее был дар любви к ближнему — понимаете, о чем я? — теперь она смотрела на меня. — Как Господь нам заповедал. Все это принадлежало ей, но она не относилась к этому как к чему-то своему. Ее интересовало лишь то, что она может сделать ближнему, чем может помочь.

Сэнди и Джослин никогда не говорили о нашей матери. Никогда. Они приберегли эту бомбу, чтобы рвануть ровно в тот самый момент. Андреа оперлась рукой о дверной косяк, удерживая равновесие.

Я по-прежнему не догонял, что происходит, и это было нелепо, потому что яснее Андреа выразиться не могла. Мэйв, в свою очередь, прекрасно все поняла и распрямила плечи, как святая Иоанна пред лицом огня.

— Они тебя возненавидят, — сказала она, будто бы констатируя факт. — Сегодня за ужином ты придумаешь какую-нибудь ложь, и они ее проглотят, но это ненадолго. Дочери у тебя сообразительные. Они знают, что мы не можем взять и исчезнуть. И когда они начнут задаваться вопросами, то узнают, что ты натворила. Не от нас, но им все станет известно. Всем все станет известно. Твои дочери возненавидят тебя еще сильнее, чем мы. Они будут ненавидеть тебя, когда мы и думать о тебе забудем.

Дом заполнили цветы. Андреа беспокоилась, что их будет недостаточно, и заказала несколько десятков букетов. Будь она поумнее, могла бы сперва навести справки. Она понятия не имела, каким авторитетом отец пользовался у соседей; цветы лились рекой отовсюду: от собратьев по приходу, от строительных бригад, от его прямых подчиненных, от банковских служащих. Цветы от полицейских, рестораторов, учителей — всех тех людей, которым многие годы отец оказывал тихую поддержку. Арендаторы, исправно платившие ежемесячные взносы, присылали цветы; те, что просили об отсрочке, тоже присылали. С большинством из них я был знаком, но цветы приходили и от людей, пересекавшихся с ним до моего рождения, от тех, кто съехал или купил собственный дом. Некоторые имена я помнил по гроссбуху. Цветы ковром покрывали каждый стол и крышку рояля. Они балансировали на арендованных стойках и стояли в проволочных подставках. Дом стал садом неведомых сочетаний, превратился в палитру.

— Если ты живешь под моей крышей и ешь мою еду, то, полагаю, в состоянии поухаживать за гостями, когда я тебя об этом прошу.

В кухне капало из крана. Кап, кап, кап. Невообразимый рокот, эхом отражавшийся от стен, — ровно на это жаловались арендаторы, говоря о собственных кранах. Я видел, как отец починил достаточное количество смесителей, и потому полагал, будто и сам могу справиться. Я подумал: если сейчас встану из-за стола и пойду искать гаечный ключ, они вообще заметят, что меня нет?

— Ты меня не просил, — сказала Мэйв.

Отец уже отодвигался на стуле, но она его опередила. Встала из-за стола, все еще сжимая в кулаке салфетку, и вышла из комнаты, не извинившись.

Единственное, что по-настоящему заботило отца, — его работа: дома, которые он строил, которыми владел, которые сдавал внаем. Он редко что-нибудь продавал, предпочитая использовать свою недвижимость в качестве залога для покупки новых объектов. Если они договаривались о встрече с банкиром, тот приходил, и отец заставлял его ждать. Миссис Кеннеди, отцовская секретарша, предлагала банкиру кофе и заверяла, что ожидание не затянется, хотя это не всегда соответствовало действительности. Банкиру ничего не оставалось, кроме как сидеть в крошечной приемной моего отца, держа шляпу в руках.

ПОСЛЕ СВОЕГО ПЕРВОГО ПОЯВЛЕНИЯ в Голландском доме Андреа распространилась, словно вирус. Стоило нам решить, что мы видели ее в последний раз — само ее имя могло не произноситься месяцами, — как она вновь возникала за обеденным столом, присмиревшая за время отсутствия, но постепенно вновь набирающая силу. Хорошенько разогревшись, Андреа говорила исключительно о доме. О каких-нибудь особенностях лепнины или о точной высоте потолка, как будто само наличие потолка было для нас в новинку. «Это называется ионик», — говорила она мне, указывая наверх. Достигнув предела возможностей нашего терпения, она исчезала вновь, и нас с Мэйв (да и отца, как мы полагали) омывало волной восхитительной тишины.

Флаффи оставили по инициативе пенсильванского филиала Ссудосберегательной ассоциации — ей назначили небольшое жалованье, чтобы она ухаживала за участком. Ее родители то ли умерли, то ли нашли другую работу. Как бы то ни было, она жила над гаражом одна и каждый день проверяла состояние дома, чтобы убедиться, что крыша не протекает и нигде не прорвало трубу. С помощью газонокосилки она выстригла дорожку от гаража к парадным дверям, а остальной газон запустила. Она собирала фрукты с деревьев, оставшихся позади дома, делала яблочное повидло и консервировала персики на зиму. К тому времени, как наш отец купил это место в 1946 году, еноты захватили бальный зал и сгрызли проводку.