Пятно

Катю и Витю в WhatsApp пролистала сразу — к этому двуглавому чудовищу, в которое они срослись в моем сознании, я не пойду. Они всегда знают, как правильно поступить, начнут отговаривать, приводить аргументы. В общем, будут вести себя, как нормальные люди. Но я-то не нормальна! То есть сейчас не нормальна, а вообще я разумный, хороший человек.

Приходится слушать жалобы на трудное утро. Хоть шаурма была удачная и очень даже ничего, закуска не должна идти поперек питья. И дальше следует крепленое нытье про вынужденную утреннюю трезвость, которую его заставляют соблюдать строже Великого поста. И ведь каждый человек знает, что просящему у тебя опохмелиться дай и не препятствуй. И много подобной ереси он несет, заметая нас, как пургой. Я пожалела, что купила ему поесть, может, у него было бы меньше сил разбрасываться словами.

Но пока не знаешь финал, всегда остаётся надежда, что всё закончилось хорошо.

Исправить? Невозможно исправить то,
что сделано, как ты не понимаешь? Знаешь,
как бы я хотела исправить некоторые ошибки
в жизни? Прошлое не открывается, оно на замке, закрыто. С этим придется жить. Нельзя откатить на несколько дней назад и сделать все по-другому. Надо попытаться жить дальше. Нельзя исправить. Невозможно ничего изменить.

Он говорил, что хочет рано умереть, до того, как старость доберется до него и покалечит. «Быстрая и красивая смерть может исправить какую угодно жизнь», — сказал он во время одной из тусовок, и я даже записала себе куда-то эту фразу, так она мне понравилась. А потом отпила еще пива (шла третья или четвертая бутылка «Туборга») и подумала, что он, наверное, философ, раз такой башковитый, и посмотрела на него по-новому. Даже влюбилась — ненадолго, часов на шесть, пока хмель не сошел.

Нет такой воды, которая бы стёрла прошлое человека.

Советский человек умел устраивать из дома музей во имя будущей хорошей жизни, которая никак не приходит, хотя годы старят и хозяев, и жирно позолоченный фарфор.

Я ведь не против смерти, раз уж она неизбежна, лишь против её непредсказуемости.

Как можно выбрать из двух зол, если не знаешь, какое меньшее.

Оказывается, найти страшнее, чем потерять, потому что только когда находишь, понимаешь размер потери.

Мои на том свете уже, и мне бы к ним. А я боюсь. Что, если они меня не простили?

Страшно представить, как люди сходят с ума.

Да и какая разница, люблю ли я цветы, если есть человек, которому приходит в голову их мне покупать.

Все написанные истории заканчиваются не последним словом, а точкой. Иногда вопросом, у особо нервных — восклицанием или многоточием. Но не словом.

Счастье беречь надо, а не разбрасываться им. Плохое отпускай, хорошее ближе к сердцу держи.

Все люди немного язычники, которые думают, что центр истории и мира — это они сами, а все вокруг существует, только чтобы оттенить, подсветить или затмить их. В семнадцать лет человек в этом уверен, и ничто его не переубедит. Поэтому смерть для него — полубога — это открытая дверь, за которой находится что-то интересное. Там и правда может быть все на свете, да вот нюанс: войти можно, а выйти — нет. Пропадешь где-то между.