Сними обувь твою

Душа человека расцветает от счастья, как трава зеленеет в солнечных лучах.

Когда человека терпеть не можешь, легко быть несправедливым.

Наверно, бог просто потихоньку протащит всех грешников на небеса, когда ангелы отвернутся, а потом сделает вид, что и сам не понимает, как это они туда пролезли.

Отец говорил, что трус… Что он говорил? «Трус это человек, который говорит себе, что в следующий раз не подчинится». Как страшно он это сказал.

Она опустила глаза. Ресницы у нее были длинные, за ними никто не разглядел бы ее мыслей.

Настанет день, когда вы тоже полюбите что нибудь слишком сильно, и тогда – помоги вам бог!

она сидела в развилине дикой яблони, болтая ногами; один башмак свалился, чулок рваный, платье до колен, распущенные волосы падают ниже пояса, в руках раскрытый Шекспир, а на Шекспире сидит Хитрец — ее любимая белка. Они с Хитрецом по очереди откусывают от одной и той же сырой морковки, и Глэдис читает ему вслух.

Нет дурака глупее умного дурака.

Церковь, религия, нравственные законы сделали человечество преступным и отвратительным, и все потому, что они сделали его несчастным. Душа человека расцветает от счастья, как трава зеленеет в солнечных лучах.

Но не любить никого… родить детей, так и не узнав любви… это хуже прелюбодеяния, это кощунство.

Это не просто привязанность, какая бывает между матерью и сыном: они двое как будто знают что то такое, что никому больше неведомо, у них есть какой то тайный язык, которому никто из нас никогда не научится.

Что и говорить, штука опасная – показать голодному псу мясо, да и отнять.

- Я увидела, что добро и зло неразделимы. - Она прикрыла глаза рукой. - Трудно объяснить. Что-то перевернулось во мне. Понимаешь ли... наши поступки только символы, сами по себе они ничего не значат. Наши побуждения - вот что важно.

Дик, мне кажется, так же ни в чем не повинен, как волк, тигренок или первобытный дикарь. На мой взгляд, он стяжатель и хищник по самой природе своей; он силен и по своему красив, но среди существ более тонко организованных ему не место. Их чувства и нравственные мерки ему непонятны.

Если уж ты и думать не можешь о сумасшедшем доме, так, может быть, развод?

Она подняла голову, и я понял, что имела в виду Элоиза, когда сказала о гувернантках: «Никто никогда не любил их».

Такой крохотный, такой беззащитный – и в таком мире. Бедняжка, лучше бы ему умереть. Но ведь это было бы лучше для всякого, и, однако, все хотят жить. И она тоже. Зачем?
Ведь жизнь – это мерзость и страх, стыд, боль и ненависть.

Но, мой милый, нельзя же так пугать молоденькую девушку. Прятаться за деревом в пустынном месте! Бедняжка, наверное, приняла вас за бродягу с дубиной. И вы еще хотите, чтобы она через пять минут стала веселой и оживленной.

Словно застывший без движения пугливый лесной зверек, который старается, чтобы его не заметили. Если бы не белое платье, выделявшееся на темной стене, она слилась бы с окружающим фоном, как лежащий заяц сливается с бурой землей.

Честные люди платят свои долги, не увиливая и не хныча.