Comemadre

Сложно всегда быть человеком высоких принципов. Гораздо проще быть принципиальным в мелочах.

Я разрешаю ему использовать Себастьяна, предков Себастьяна, двухголового младенца и мой похищенный палец.

В коридоре повсюду рак с именем и фамилией.

Ледесма утверждает, что малообразованные люди не смогут исковеркать свои посмертные речи выспренним словоблудием. Вот так прямо и говорит.

- Вы знаете, что у нас в морге, Кинтана?

- Красное вино, которое спрятали там во вторник.

У него веснушки и мания лапать за грудь потерявших сознание старушек.

Кто захочет исследовать со мной мир ожирения?

Ночами мы придумываем сокрушительные планы, воплощение которых кардинально изменит нашу судьбу. Но при свете дня планы рассеиваются, и мы снова становимся посредственностью, которая упорно разрушает свою жизнь.

Ты думаешь не о медсестринском.

Каждое слово, произносимое Сильвией, вылетая у нее изо рта, превращается в мошку. Поэтому ей лучше помалкивать, чтобы не умножать их число.

Выбиваю у себя на лбу маленькими буквами татуировку "ПОСМОТРИТЕ НА МЕНЯ", надеясь, что кто-то подойдет поближе, чтобы прочитать эту надпись, и можно будет поцеловать его.

Ваши яйца - ваше дело.

Кроме того, у меня есть два живых попугайчика, которые прыгают из ящика ко мне в руки каждый раз, когда я открываю его. Когда они умрут, я выкину их в мусорное ведро: хомяк в формалине и засушенная черепаха - трогательно, а четыре трупа - это уже целое кладбище, явный перебор.

Сколько слов мы говорим за год? Это никому не интересно, а мне - и подавно, но странно, что этих сведений нет в Британской энциклопедии. Возможно, все дело в том, что мы слушаем друг друга невнимательно.

Я хочу, чтобы вы сохранили вот это, Кинтана.
Меня беспокоит мысль о том, что Сисман все-таки оставит некий неустранимый след в моей жизни. А потому чувствую себя тем, кому вверяют беречь реликвию, палец или тело какого-нибудь святого.
Это коллекция лягушек, — произносит Сисман.— Пятьсот лягушек.

— Хотите немного воды?
— Почему вы думаете, что я хочу пить?
— Вы открываете рот, как рыба.
— Оставьте меня в покое.
— Дайте ему стакан воды, Кинтана, — Ледесма вздыхает.

Мы заглянем туда, где до сих пор безраздельно властвовала религия, узнаем, что такое смерть, что есть после смерти.

— То есть вы априори утверждаете, что после что-то есть, — громко произношу я, — а это, на мой взгляд, не слишком серьезно.

— Я ничего не утверждаю, — отвечает Ледесма.

— Это тоже не очень-то научно.

— Без дерзновенных порывов нет науки, Кинтана.

— Вы предлагаете авантюру, Ледесма.

— Вы еще не слышали, что я предлагаю.

Люди, далекие от этого ремесла, не ведают, что голова, отделенная от туловища, сохраняет сознание и свой функционал в течение девяти секунд. Поднимая голову, палач дарит жертве возможность бросить последний короткий взгляд на этот мир.

Мы видим Ледесму, стоящего на четвереньках под столом. Некоторые из нас, включая меня, благоразумно решают, что ползать на четвереньках на вокзале, конечно, достойно порицания, но делать это в своем кабинете в гордом одиночестве совсем не зазорно. Другие, напротив, задумываются, а не прилепить ли ему какую кличку, да и стоит ли вообще теперь выполнять его распоряжения и не потребовать ли его отставки за неподобающее поведение. Отсутствие единства вызывает в нас некий дискомфорт.