Будь осторожна со своими желаниями! Они могут исполниться.

У всех есть тёмные пятна в прошлом, которые невозможно стереть. А некоторые невозможно скрыть, являя всему миру вопиющее уродство.
Такие грехи мы носим, точно алые буквы, вышитые на груди. Они как напоминание, предупреждение для остальных, чтобы нас обходили стороной и бросали в спину насмешки, не давая забыть о несмываемом позоре. Если такое вообще забывается.

Будь осторожна со своими желаниями! Они могут исполниться.

Лишь раз дай свободу своей ненависти, и её будет не остановить.

…чаще играла в одиночестве, воюя против себя самой же. На моей шахматной доске всегда побеждали белые, но за ее пределами все захватывала чернота одиночества.

Раньше думалось, что, повзрослев, ты переместишься в совсем иной мир, где тебя окружат исключительно здравомыслящие и мудрые люди. Но я ошибалась. И подростки, и взрослые вращаются в одной вселенной, где чистота помыслов не зависит от возраста. Даже умудренные годами люди способны предать, и их предательство ранит в сто крат сильнее.

Гнев - начало безумия.

Когда за плечами котомка с прегрешениями, о которых помнят все без исключения, трудно скрыться за привлекательным личиком. Ты - это ты, вместе с красотой и вместе с гнилью, что прячется за ней.

Бог не внимает ядовитым змеям, он их топчет.

– Обещаешь, что не кинешь в меня тухлым помидором? – спрашивает он шутливо, но за юмором отчетливо угадывается волнение и желание угодить.
– Обещаю кинуть только свежий.

Есть признания в любви, а есть признания в ненависти, пламенные и искренние.

Меня тоже ломали о колено, гнули, били, хлестали... Точно из глины лепили чудовище по своему образу и подобию. И я стал им. Стал чудовищем.

Мы то, что мы есть, свою суть не изменить.

Ненависть меняет людей до неузнаваемости: не оставляет ни вины, ни сожалений.

Будучи выброшенной в бушующий океан, я могу лишь научиться плавать.

Подавлять эмоции нельзя: держа злость взаперти, ты ею пропитаешься, и в кого в таком случае ты превратишься?

Неожиданно для себя я выпаливаю:

– Не хочешь посидеть со мной?

Он останавливается. Между нами простирается неловкая тишина, морозец больно впивается мне в щеки. Обернувшись, он как‑то неприязненно осматривает часовню, кривит лицо и говорит:

– В жизни я не люблю две вещи: людей и Бога.