Двадцать шестой

Первый раз Маша влюбилась, когда ей не было и трех лет. Стрела амура пронзила ее прямо на горшке. Маша сидела в большой комнате перед телевизором и смотрела концерт звезд современной эстрады, давно уже отчаявшись выполнить то задание, ради которого была посажена на горшок. Песни были скучные. Рыжеволосая дива кокетливо водила плечом и пела про алые розы. Страдальчески сведя брови, дядька в черном костюме надрывал горло балладой о любви к родине. Маша слушала вполуха и колупалась со своей любимой куклой Полиной, на которой, как и на хозяйке, не было штанов. Но потом на экране вдруг возник еще один, непохожий на остальных певец. У него были длинные волнистые волосы, щегольский белый обтягивающий костюм, но самое главное – он стоял в облаке дыма, смотрел прямо на Машу и пел, что видит ее во сне и что вот-вот прилетит к ней на дельтаплане. Маша заулыбалась, приосанилась и принялась раскачиваться на горшке в такт музыке, пока не осознала, что она голая, да еще сидит в такой неприглядной позе – перед ним, перед этим красивым длинноволосым. И тогда разразилась такая истерика, что из кухни прибежали мама с папой, бросились утешать, а когда докопались до причины трагедии – расхохотались, чем расстроили Машу еще больше и запустили истерику на второй круг.

Черное фортепиано «Блютнер» конца девятнадцатого века занимало половину бабушкиной комнаты и слабо вписывалось в интерьер московской квартиры, да и вообще в реальность. Немецкие мастера на фабрике Юлиуса Блютнера изготавливали его для совсем другой эпохи и другой жизни – для вальсов в шуршащих платьях, шумных домашних концертов и любовных романсов, спетых при свечах – электричества-то не было. Но за почти что сто лет Блютнер утратил свой величественный вид: лак потускнел, а по углам вообще стерся, бронзовые канделябры и боковые ручки утратили блеск, клавиши слоновой кости пожелтели, словно зубы курильщика, сукно на пюпитре прохудилось, а резные ножки в виде львиных лап были погрызены Моцартом в один из первых дней его пребывания в доме, за что ему так влетело от бабушки, что он боялся даже заходить в ее комнату.

По отдельности их можно было встретить, только когда одна из них заболевала, правда, вслед за ней обыкновенно заболевала и вторая.
– Два сапога пара, – фыркала Раиса Григорьевна, которую такая пламенная дружба раздражала.
На самом деле Раиса Григорьевна была неправа, сапоги эти были из абсолютно разных пар, и более непохожих девочек придумать было сложно: невысокая, плотная Ася с гривой черных курчавых волос, кроткая и улыбчивая, и сутулая, долговязая Наташа, на полторы головы выше Аси, c жидкими светлыми косичками, смурная, будто все время на кого-то сердитая.
А может, наоборот, их дружба как раз и была закономерной, и каждая высматривала в подружке то, чего не хватало самой: Ася – независимость и самостоятельность, а Наташа – мягкость, благодушие и какое-то общее принятие жизни.

Да, безусловно, был, как и в любом деле, определенный процент брака, вот, например, с этим Гришей. Сначала она страшно мучилась с ним: это был редкий случай, когда мальчик был лишен всего – и слуха, и ритма, и голоса, и терпения, и хоть какого-то желания заниматься. Но со временем в Овсянке проснулся азарт. Ее вдруг осенило, что на закате жизни ей был послан профессиональный вызов в виде этого дубового мальчика. Нет, конечно, в Гнесинку он не поступит, но пусть хоть окончит школу, она доведет его, дотащит, он сыграет у нее на выпускном шопеновский ноктюрн, потому что его играли все Овсянкины дети, а потом можно будет выходить на пенсию, сил уже ж больше нет, и преподавать на дому.

Когда было совсем невмоготу, Гриша просто отдавал Овсянке в пользование свои руки, и, пока она вбивала его пальцами в клавиши то, что ей было нужно, сам он мысленно переносился в Париж. Там вместе с д'Артаньяном он назначал дуэли и сражался с гвардейцами кардинала. Ему почти удавалось забыться, но потом откуда-то с улицы поверх конского топота вдруг раздавалось «Локти не зажимай! В подмышках должен быть воздух!», и Овсянкины пальцы снова впивались ему в спину и возвращали в родную дэ-эм-ша. Грише только и оставалось, что вспоминать бабушкину коронную фразу, которую та произносила, когда ее по-хамски обслужили в магазине или не уступили место в трамвае: «За дела их темные воздастся им сполна». Гриша утешал себя тем, что когда-нибудь настигнет Овсянку возмездие, и воздастся ей за обкромсанные ногти, израненные детские спины и вычеркнутые из жизни годы.
А Овсянка ни о чем таком не подозревала, ни о каком предначертанном ей возмездии и знать не знала и очень бы удивилась таким Гришиным думам. Ведь она-то и была настоящей праведницей, мученицей, невестой – только не Христовой, а сразу всех тех, что чинно смотрели на Гришу со стен, – Баха, Бетховена, Чайковского, Шуберта. Всю жизнь она положила, отдала себя без остатка педагогической работе и уже почти сорок лет выколачивала из детей – и выколотила-таки – и студентов консерватории, и концертирующих пианистов.