Цитаты из книги To kill a Mockingbird

- Понимаете, я стараюсь дать им повод, чтобы они не зря бранились. Людям куда приятней браниться, когда у них есть на это повод.

Боль-неотъемлемая часть взросления. Именно так мы учимся.

"... є люди, яких слід убивати, перш ніж привітатися Та навіть і тоді на них шкода кулю витрачати".

"Якщо існує тільки один тип людей, чого ж вони не можуть порозумітися? Якщо вони всі схожі, чого ж вони зі шкіри пнуться, аби дошкулити одне одному?".

- Какая ты сегодня нарядная, мисс Джин Луиза, - сказала мисс Моди и улыбнулась, блеснув золотыми зубами. - А где же сегодня твои штаны? - Под платьем. Я вовсе не хотела шутить, но все засмеялись. Я тут же поняла свою оплошность, даже щекам стало горячо...

Я не знаю такого закона, который запрещал бы им разговаривать. Может быть, если бы не давали им столько поводов для разговора, они бы и не разговаривали.

Не обязательно выставлять на показ все, что знаешь. Женщине это не к лицу. И, во вторых, людям вовсе не по вкусу, хотя кто-то умней их. Они сердятся.

Как-то я его спросила, почему он так сердит на Гитлера, и Аттикус сказал: - Потому, что он бешеный.

Почти все люди хорошие, когда их в конце концов прймешь.

Просто есть такие люди, они... они чересчур много думают о том светн и потому никак не научаться жить на этом.

- дурак, черепахи ничего не чувствуют - а ты что, сам был черепахой?

он сравнивал смерть Тома с бессмысленным убийством певчих птиц, которых истребляют охотники и дети,- ударился в поэзию, решил Мейкомб, надеется, что его передовую перепечатает 《Монтгомери эдвертайзер》

убить перессешника большой грех

и они отправили кузнеца на тот свет, да ещё имели неосторожность сделать это при трёх свидетелях, а потом уверяли, что так этому сукину сыну и надо, и воображали, будто это их вполне оправдывает. Они твердили, что в убийстве с заранее обдуманным намерением не виновны, и Аттикус ничем не мог им помочь, кроме как присутствовать при казни, после чего, должно быть, он и проникся отвращением к уголовным делам.

Мама умерла, когда мне было два года, так что я не чувствовала утраты. Она была из города Монтгомери, урождённая Грэм; Аттикус познакомился с нею, когда его в первый раз выбрали в законодательное собрание штата. Он был тогда уже пожилой, на пятнадцать лет старше её.

Кэлпурния была совсем другая. Вся из углов и костей, близорукая и косила; и рука у неё была широкая, как лопата, и очень тяжёлая. Кэлпурния вечно гнала меня из кухни и говорила, почему я веду себя не так хорошо, как Джим, а ведь она знала, что Джим старше; и она вечно звала меня домой, когда мне хотелось ещё погулять. Наши сражения были грандиозны и всегда кончались одинаково. Кэлпурния неизменно побеждала, больше потому, что Аттикус неизменно принимал её сторону

Джон Хейл Финч был на десять лот моложе моего отца и решил учиться на врача как раз в ту пору, когда хлопок так упал в цене, что его и выращивать не стоило; потом Аттикус поставил дядю Джека на ноги и вздохнул свободнее. Он любил Мейкомб, он был плоть от плоти округа Мейкомб, знал всех здешних жителей, и они его знали; а благодаря стараниям Саймона Финча Аттикус был если не в кровном родстве, так в свойстве чуть ли не со всеми семействами города.

You know the truth, and the truth is this: some Negroes lie, some Negroes are immoral, some Negro men are not to be trusted around women—black or white. But this is a truth that applies to the human race and to no particular race of men. There is not a person in this courtroom who has never told a lie, who has never done an immoral thing, and there is no man living who has never looked upon a woman without desire.