Манящие лесные дали Заволжья, скрывающие в своих урочищах раскольничьи скиты с их потаенной жизнью. Вольно текущая Волга… Настоящая, исконная, старозаветная Русь, буйная в веселье, безудержная в грехах, истовая в раскаянии. Всему здесь найдется место – и пьянству, и легкости нравов, и изуверству. Но тем ярче живым, чистым блеском сияет настоящая любовь, подлинная вера, красота человеческой души.
Они будут ходить по углям,
Будут служить нам примером -
Как сладко нарушить закон,
Какое счастье быть старовером.
Как там Лотман "Евгения Онегина" величал? Энциклопедия русской жизни? И я с этим весьма согласная, однако чего же не тиснуть хорошее определение?
Роман "В лесах" - вот энциклопедия русской жизни.
Староверы? Имеются, да ещё как. Если вы всю жизнь хотели узнать, что ж это за староверы такие - вам сюда.
Скиты? В изобилии.
Купечество? Есть такое.
Народные промыслы, например, лесные артели, чтоб лес валить? А как же.
Как службы служили у староверов, в скитах, кто такие канноницы, как службу поют, что такое "деревянный звон" не хотите ли узнать? Узнаете. В скитах, оказывается, были запрещены колокола, к богослужению сзывали "билами" и "клепалами" - деревянными досками, в которые били молотами разными переливами, которые зависели от ритма, от силы удара молотом.
Ещё: язычество. Многонько я слыхала, что христианство вообще и наше православие в частности произрастает из язычества, переплетаясь с ним намертво. Мельников-Печерский стремясь сохранить, отпечатать в памяти дал нам поэтичнейшую картину погребального обряда, где христианство сплелось с язычеством, как две розы на кладбище.
Погребальный обряд - после потрясающей сцены смерти, на которой дух попрал плоть, а христианское смирение попрало гордыню, поразил меня именно что теснейшим переплетением обрядов: читают службу и тут же плакальщицы.
Радуница - тоже названа Печерским языческим обрядом. И во второй части этой книги Яр-Хмель у него всё бродит, смущает девиц да красных молодцев.
Короче, как картина быта, народных обычаев - читается превосходно. Сюжетно - тоже хорошо. Герои - все живёхоньки. Так, кажись, и наподдала бы этому - сковородкой по башке, этому ведро воды на голову, чтоб остудел, эту бы за косы оттягала, чтоб в чужие дела не лезла, эту бы не знаю что, ну так же нельзя ваще!
Но читается сложно, строгая книжка, требует внимания, ревнивая, поворот головы в сторону не терпит. Как по привычке не очень-то почитаешь её: по компьютеру лазая, в телефон пялясь, в телек то и дело смотря, на сериальчик отвлекаясь.
Зато приложи старание, и как отблагодарит тебя, какие россыпи драгоценных каменьев покажет, какими кладами наградит! Пословицы, поговорки, старинные словечки, старинный говор - вот чем пожалует.
Например, мое любимое:
От любви, что от смерти, не зачураешься.
С автором у меня знакомство состоялось по его путевым запискам из Перми, и оно было очень удачным, поэтому практически не откладывая, я продолжила окунаться в его творчество. Тем более, что Мельников ещё и в старообрядчестве разбирается как никто другой. А это мне сейчас ой как актуально, ибо помимо чтения художественной литературы, я изучаю историю родных краёв, где старообрядцы – это значительная часть общества, если не сказать, подавляющая.
Прочитан пока что первый том, и ощущение странное. Мне нравится, как это написано, повествование льётся как река. Однако, я не могу пока что уловить основной сюжет. Это ли Потап Максимыч с его мыслями о золоте? Алексей ли с Марьей Гавриловной? По прочтении половины произведения мне пока что не понятно, что именно и у кого на душе. Вроде бы автор и открывает порой эту завесу тайн – а потом раз! - И всё меняется, Потап Максимыч – вовсе не дубина какая-нибудь, а ранимый человек. Алексей – вовсе не влюблённый скромняга. Игуменьи, наставницы, чернорясницы – это отдельный вид людей, которые за своею богомольностью тоже прячут тайны. Ну а Настя! Тоже был у неё поступок, который заставил поменять мнение и об этом персонаже. Так что, если говорить о сюжете, то мой интерес к нему держится пока что на Флёнушке (что ж за птица такая? И хитра, так вроде и совестлива. Сама уходом замуж не хочет, а подругу подбивала?), и Алексее с его золотыми мечтами.
Если же воспринимать книгу как энциклопедию по крестьянской жизни и старообрядчеству – то она хороша. Вот здесь читатель узнает, как на самом деле всё устроено. Что за церковкой и любым молельным домишкой стоит капиталец. А игуменья – это вовсе не та, что только о боге помышляет, да всех благодатью осыпает. Она должна уметь считать деньги, держать ухо востро, хитрить, уметь наказывать жестоко. Далеко сидит, да глаза и уши у ней везде в миру.
Раскрывает автор и другие аспекты крестьянской жизни. Как выходили замуж, как выглядели обряды – похороны, свадьбы, помолвки. Что такое супрядки или свадьбы уходом? Какой была участь старой девы? И кого вообще брали в скиты? Понравилось и то, как автор говорит о язычестве и о его живучести наравне с христианством.
Скиты – пожалуй, самая интересная сторона религии для меня. С удивлением узнала, что эта практика существует и ныне, и почему-то она не запрещена. И возможно ли это запретить? Если говорить об этом романе, то вскользь тут упоминается отношение общества к скитам, слухи о них. Ещё запомнилось, что колокола там запрещены и «звон» извлекают по-другому. Ну кто мне рассказал в современной нон-фикшн книжке про такое?
Ну и, конечно же, видно, что с тех времён ничего не поменялось. Какой-нибудь ирод и живодёр, бьющий каждый вечер жену, спокойно может носить милостыньку, спонсировать какой-нибудь религиозный институт, и тем самым как бы совершать сделку с совестью – мол, бог простит. И такой сюжет есть в романе. Вдовушка, не знающая, куда приткнуть свою судьбу и капиталец – тоже лакомый кусочек для женского молельного дома. Здесь есть эпизод целой манипуляции настоятельницы вот с такой вот не знающей жизни девицей, которая, однако, при деньгах.
Повторюсь, что особенно мне нравится в этом произведении, как автор умело знакомит читателя с нравами и обычаями общества того времени. Кое-что я застала из этого, и видела сама в деревнях – это, например, похороны, больше напоминающие праздник, где у всех кислые лица и за столом говорить нельзя. Там за столом можно увидеть совсем чужих людей, которые только и пришли, чтоб отведать крепких напитков. А ведь не выгонишь! Ещё автор здесь рассказывает о плакальщицах (если грубо, то это за деньги нанятые старухи, которые будут плакать навзрыд и петь протяжно траурные песни). Никто из родственников мне подтвердить не смог, но есть у меня в семейном старом альбоме фото с похорон прабабкиной сестры, и что-то мне подсказывает, что обычай приглашать плакальщиц, сохранялся в деревнях и в советское время. Но, опять же, это лишь точка зрения без доказательств.
И, напоследок цитатка, особенно мне понравившаяся:
По случаю торжества в городской думе был завтрак, стоивший двух обедов. Это городской голова угощал архиерея с духовенством, губернатора со властями и почетное купечество. Стерляди были уму помрачение, разварной осетр глядел богатырем, а кулебяка вышла такая, что первый знаток поваренного дела, дюжий помещик Петр Александрович Кострильцов, хотел было пальчики облизать, да застыдился. Он ограничил восторг свой тем, что низенько издали поклонился голове, сделав ему ручкой и щелкнув языком. Голова, погладив бороду, собственноручно подлил хорошему человеку вина и примолвил: «Пожалуйте-с!..» Тостов было множество, пили за всех и за вся. Вечером город был иллюминирован, а в Швейцарии [Швейцарией в Казани называется загородное место, где устроены дачи горожан. Швейцарий две – Немецкая и Русская.], на даче губернатора, составился танцевальный вечер. Через день в губернских ведомостях напечатана была умилительная и в высшей степени благонамеренная статья о минувшем торжестве. Все в ней было сказано, ни о чем не забыто — говорилось и о лазурных небесах, и о майском зефире в июне месяце, не были забыты ни яркое солнце, сочувствовавшее ликованию благочестивых жителей богоспасаемого града, ни песни жаворонка, ни осетры на завтраке, ни благочестие монахов Кижицкого и особенно Зилантова монастыря, ни восхитительные наряды дам на танцевальном вечере в Швейцарии, ни слезы умиления, ни превосходный полицейский порядок. В заключение упомянуто, что все жители города, без малейшего исключения, беспредельно преданы душой и сердцем его превосходительству господину губернатору и видят в нем не начальника, а отца. Статья понравилась, и все были уверены, что ее перепечатают в «Северной пчеле». Губернатор, читая статью, прослезился, читали ее даже казанские дамы, а редактор в первое воскресенье был приглашен к губернатору обедать, и после обеда губернаторша имела с ним разговор о поэзии и чувствах.
1853 год – чёрный год в истории русского раскола. По указу императора Николая были разрушены керженские скиты – оплот древнего благочестия. Мерзкий раскаленный прут протыкал лики икон, старинные книги кучами сбрасывались на телеги, часовни раскатывались по брёвнышку, кельи сдавались под кабаки. Одни три века хранили, другие за три дня превратили в руины.
Среди разрушителей был чиновник по имени Павел Мельников. Он остановился у купца-старовера Петра Бугрова, и этот Бугров пытался дать ему взятку. Мельников написал на него докладную, а спустя двадцать лет вывел главным положительным героем в первом своём романе. Сам он взял псевдоним Андрей Печёрский, а купца нарек Патапом Чапуриным.
Мельников-Печёрский похож на Брайони из макъюэновского «Искупления». Что он разрушил в физическом мире, то сохранил в слове.
А сохранять было что. «В лесах» через край полнится сведениями о наших с вами предках: как прочесть тарабарскую грамоту? В чём принцип управления артелью? Какие бывают виды русских шляп? Как правильно по-нашему справлять именины? Почему опасно читать вслух сказание о пустыннике Евстафии? К моему изумлению, тогдашней аудитории надо было объяснять, и что такое «хороводиться» или «бахвал». Мало того, все ботанические и зоологические названия вроде сон-травы, дергача и т. п. снабжены сноской с латинским термином. Чего тут больше, учёной дотошности или злой иронии, судить читателю. Но скрупулёзная подробность описания – настоящий конёк Печёрского. На пол-страницы он перечисляет кушанья, подаваемые на стол ради того или иного праздника, тонкости какого-нибудь давно забытого мастерства, наряды и украшения, замысловатые имена, которые звучат как песня: Виринея, Анафролия, Назарета, Аркадия, Севастьяна, Измарагда, Полихрония, Фелонида, Таифа. А как сладостно звучат с этими редкими именами эпитеты «учительная», «книжная», «начитанная», «прозорливая», «острая разумом», «рассудливая»!
Раскол бабами держится, отмечает Печёрский с первых же страниц, и действительно, пресловутые «бабы» поддерживали древнюю традицию, сберегали книги, образа и религиозную утварь величайшей ценности, и при этом ещё экономически процветали, давая рабочие места целым деревням.Да не просто так, а в прямое противодействие царским властям, на нелегальном положении. "Тебе бы, мать Феозва, не в скиту богомольничать, в суде б за зерцалом сидеть!" – говорит одной из монахинь сам уездный судья. Во враждебном «никонианском» окружении существовало, по сути, государство внутри государства. Меня по-настоящему поддерживает в жизненных трудностях знание, что так было, и было благодаря женщинам. Мужчины первенствовали в материальной сфере, а женщины - в духовных вопросах.
В скиты стремились, спасаясь от семейного притеснения, от одиночества, от бедности и самого обыкновенного голода. Они давали шанс, и они же окружали угрюмой стеной устава: косных и трудных религиозных правил. В монастырских стенах душно, тяжко, но в них же и безопасно. Мельников-Печёрский противопоставляет вольную полуязыческую деревню и суровые скиты, но мне думается, это две стороны одной медали. Читая «В лесах», хочется съездить за Волгу, к Светлояр-озеру, разговаривать ехидными пословицами вроде «видит кошка молоко, только рыло коротко» и… и перечитывать.