Детство: биография места

Читая «Главную улицу» Синклера Льюиса когда-то, улавливал четкие сходства с «Мадам Бовари» Флобера. Сам автор говорил, что до написания романа не был знаком с произведением француза. Жизнь маленьких провинциальных городков схожа, добавляются лишь нюансы — поправка на время действия, культуру и обычаи. И хотя Крюз не любил ярлыки, но его проза органично встраивается в ряд южноготической литературы. Те же расовые предрассудки в обществе, суеверия, фермерство.

«Детство» Хэрри Крюза — первое произведение автора на русском. И, хотя это автобиография, читается как увлекательный роман. Крюз — довольно сильный рассказчик, его история цепляет сразу и не отпускает до конца. Казалось бы, хтонь и сложное детство, травмы, увечья, но всё дело в подаче. Проза Крюза скорее трагекомична. Автор описывает свою непростую жизнь без нытья, хотя ему довелось пощупать щелок и обвариться в горячем котле, перенести болезнь, заставившую заново учиться ходить, смерть отца и развод отчима с матерью.

Образ отца, которого Крюз не знал, романтизирован, как впрочем и отчима, любившего приложиться к выпивке и побуянить. Как писал Ницше, что меня не убивает, делает сильней. Формула справедлива и для автобиографической прозы Крюза. Невзгоды автор в детстве переносил за слушанием рассказов и придумыванием своих с друзьями по каталогам с моделями. Возможно именно это и определило его дальнейшую жизнь как рассказчика историй.

«Биография места» в заглавие вынесено неспроста. Один из главных героев рассказа — округ Бэйкон. Крюз описывается взаимоотношения между людьми, суеверия места (сцена с комнатой птиц и тетушкой героя), выращивание табака и скотоводство, присущие Родине автора, табачный завод в Спрингфилде и муловодство, и, конечно, свое взросление. Уже будучи взрослым герой увидел, что больше с местом ничего не связывает и пора двигаться дальше.

Молитвы болотным богам были услышаны, и вот она, хорошая южная готика. Гарри Крюс, окрещенный "Иеронимом Босхом жанра", принадлежит к редкой породе писателей, которые интереснее собственных книг. Родился в середине 30х в халупе издольщика на просторах Джорджии, там, где люди не заметили прихода Великой Депрессии из-за того, что великой депрессией была вся их жизнь, та борьба за существование, в которой "мужество рождается из отчаяния и питается отсутствием альтернатив". Едва ли можно представить более южноготичное начало. В книге Крюс описывает два года из своего детства, которые ознаменовались двумя же иррационально страшными несчастными случаями и, как он сам верил, сформировали его характер.
Мы попадаем в край, где каждый хоть раз стрелял в свою жену, другое дело, что не каждый попадал. Где любая беседа - словно маленькая схватка, в которой тебя испытывают на прочность, и ты показываешь, что не лыком shit. Край, где к шерифу за справедливостью идет только слабый, и беременная жена убитого говорит, показав на живот: "он знает имя убийцы, и настанет время, когда возмездие свершится". Край рассказчиков, где принято поспешать медленно. "Беседы были рассказами, и рассказы были беседами". Если уж зашла речь о том, как родилась вражда между Дурным Глазом и его соседом, та самая, что закончилась отрубленной кистью, в стремлении завладеть которой слегло несколько человек, то сперва слушатели узнают, с чего это Дурной Глаз получил свое прозвище и никак иначе.
Все таинственное и опасное, что подстерегало за порогом, превращалось в устный миф, рожденный в стремлении защитить себя хотя бы словами, как будто клетки из слов могли удержать beasts of southern wild. Миф порождал ритуал. Непременно закопай глаза убитого опоссума зрачками вверх, иначе дух его найдет твой труп под землей после смерти и сожрет, словно падаль. Никогда не держи птиц в доме, ведь если птаха плюнет ребенку в рот, аки ядовитая змея, он будет отравлен ее слюной и станет одержим птичьим демоном, начнет бродить по полям во сне и видеть то, что человеку видеть не след. И даже не думай заглядывать в канаву, ведь огромная змея с лицом белого джентльмена, что обитает там, обовьет тебя и потребует отдавать ей половину харчей каждый раз как подносишь ложку ко рту, а потом поглотит и душу.
А вот каталог известного универмага, такой есть в каждом доме, но кому по карману заказать хоть что-то? В целом графстве наличных не хватит чтоб и мертвяку на глаза положить. Но за полистать денег не берут, а люди на страницах каталога прям диковинные. У них на месте руки-ноги, все пальцы, нет ни шрамов на лице, ни выбитых зубов, и всегда есть оба глаза. Подивись, разве ж так бывает. И от того, что люди эти так красивы и нарядны, сразу и братцу ежу понятно, что их секреты и распри особенно страшны и кровавы.
Слово, выдумка, рассказ - последняя защита, последнее пристанище, когда ничего больше не осталось. Даже болезни здесь заговаривают.
Так что если у вас уже несварение от надуманной южной чернухи, эта книга - отличное снадобье. Отведай пирога с опоссумом да выпей самогону, дружок.

Приступая к чтению романа "Детство: биография места" я уже знал, кто такой Харри Крюз и что он из себя представляет, спасибо, издательство "Конгресс", и ощущение от текста уже оказались несколько испорченными ожиданиями.
Но побеждает не столько мое предположение о книге, сколько послевкусие.
Харри Крюз - невероятный писатель, и невероятность его - с первых страниц - отлично показывает все, с первых строчек до последних точек - отличное путешествие в детские воспоминания со всеми атрибутами жестокости красивых ферм.
Американская ферма - как представляется она нам, жителям средней полосы России - это солнечная погода, пшеница и дом с верандами. Стиль вестерн - ковбои, стада, скрип кожаных сапог... красиво? красиво, потому что стиль.
Реальность - это смесь насилия и труда... Из развлечений: смерть и алкоголь.
Если ты написал об этом детстве, значит: тебя не украли цыгане, не сожрал койот, ив не умер от папиной дроби, не умер от болезни, не утонул, тебя не убили в пьяной драке, тебя не прирезали, ты не замёрз по дороге в туалет, ты не отравился, как телята, химией, ты не сломался. Харри Крюз выжил и вся книга эта - это не столько история о маленьком мальчике, сколько история выживания в Америке рубежа тридцатых - сороковых.  И чтение этой истории - это погружение - для меня как городского жителя такое погружение - это открытие нового, никогда мною не виденного  мира.
Единственная проблема книги - это перевод диалогов. Попытка переводчика передать уникальные диалекты американского Юга вышла странной и сложной: стилизация не пошла, и выглядит это насмешливо, как в книгах пытаются передать особенности речи через апостроф, заменой буквы "р" на "г", "е" на "э". Фраза "заговорил он с сильным грузинским акцентом" звучит приемлемо и прямая речь, идущая следом, нами может быть с этим акцентом прочитана, хотя это и  очень дёшево. А вот "сильный орлеанский акцент" я представить не могу именно потому, что нью-йорский акцент, техасский акцент, калифорнийский акцент, алабамский акцент для моего уха всё - английский язык.
В русском переводе это выглядит как откровенное кривляние.

Почему книгу стоит читать? Потому что мир в этой книге - нов, чужд и непонятен на уровне общего восприятия. Но, вникнув, история взросления - это красивая история, и самое главное, это не сказка. "Сказочного" в романе нет ничего: ни богатых родственников, ни внезапной нефти (откуда нефть в лесистых болотах), нет клада... есть реальность в том виде, в каком его помнит Крюз.
Одно слово: экзотика.

Путь книг Харри Крюза на отечественные полки только начался, впереди - ещё две книги...

Будем почитать.

«Детство: биография места» — книга, которую сложно назвать сентиментальной, а вот шокирующей и увлекательной — легко. Мемуары Харри Крюза начинаются за несколько лет до его рождения — сначала мы узнаём печальную историю его отца, который умирает от рабочего переутомления и оставляет пацана безотцовщиной в возрасте двух лет. После — через оптику пятилетнего мальчика смотрим на картины убогой жизни американцев, еле сводящих концы с концами: штат Джорджия, конец тридцатых, Великая депрессия в разгаре. Добро пожаловать в мир южной готики нищеты, в котором чернокожие все так же собирают хлопок, хоть и в статусе наёмных рабочих, а белые воруют, калечат друг друга и, конечно, хорошо выпивают.

Гротескный и в то же время правдивый мир аграрного юга в воспоминаниях Крюза кишит обезображенными людьми, больными, несчастными и едва выживающими. И первый в этом ряду — сам Харри, перенёсший полиомелит и падение в котёл с кипятком — дважды чуть не умерший к своему пятилетию. Вместо телевизора фермерские дети смотрят каталоги «Сирс, Роубак энд Ко», глядя на вылизанную рекламу в которых охота поупражняться в сторителлинге и драматургии. Однако доверять картинкам из каталогов дети не могут — где это видано, чтобы у людей была такая чистая кожа, такие целые уши, такие ровные фаланги на всех пальцах? Выглядит неправдоподобно, ведь в реальности перед ними куда более уродливый мир.

В автобиографии Крюз вспоминает ряд щекотливых ситуаций, даже «баек» (из которых книга, в общем-то, и состоит), вероятно, рассказанных ему матерью в уже более взрослом возрасте, чей образ в книге (и судьбе Харри), безусловно, центральный. Она бросает землю, которая ее кормила, убегая без единого лишнего дайма от человека, беспробудно пьющего и стреляющего по ней из вполне реальной двустволки. Миссис Крюз находит каморку для себя и сыновей и устраивается на табачный завод скрутчицей сигар. Начать подрабатывать приходится и детям, чтобы выжить. Потом в интервью мать Крюза скажет о том, что вряд ли сделала в жизни что-то такое, что плохо бы отразилось на её мальчиках — и это её правда. Так жили все, кого она знала.

Россказни самого Крюза можно слушать или читать бесконечно — внешне этот человек совершенно не был похож на преподавателя английского, скорее он выглядел как любитель крепко поддать и затравить очередную байку, и делал он это чрезвычайно убедительно. Из его мемуаров можно узнать (между прочим) как правильно варить голову опоссума, чтобы её можно было есть, какие проклятья насылает на человека птица, плюнув ему в рот, и что конкретно делать с лошадью, чтобы та родила мула. Боюсь представить, что этот мужчина сочинял в своих романах с претенциозными названиями типа The Gypsy's Curse или All We Need of Hell. Хорошие новости в том, что у нас будет шанс познакомиться с одним переведённым текстом — Naked in Garden Hills (1969), который издадут Kongress W Press в ближайшем будущем. Книжка будет называться «Нагие в Садовых Холмах». Ждём что-то максимально трешовое и сюрреалистичное. А пока подготовиться к Крюзу-прозаику морально — поможет его «Детство: биография места».

Этого романа могло и не быть, как и самого Харри Крюза, - первая глава нам явственно повествует о том, как отец писателя, простой работяга, подхватил венерическую болезнь от индианки, и до того запустил заразу, что лишился тестикулы, рискуя и вовсе не иметь детей. Обошлось, но мир и без этого не давал Харри Крюзу покоя, будущий писатель не раз оставался на волосок от гибели и увечий: болел полиомиелитом, обварился в кипятке, да и хватало собственно того, что он рос в округе Бэйкон в не самые сладкие времена. Но если при этом проза Крюза и допускает сентиментальные нотки, то это не скупые мужские слезы, а стоические, прозаичные вздохи, пропитанные маскулинностью, без соплей и стенаний, коль уж речь идет о суровых реднеках и их отпрысках, каковы есть соль земли того времени: если уж что-то делать, то делать хорошо; если драться, то жестоко и беспощадно; пьянство здесь сродни труду и драке, безудержное. Конечно же,справедливость в этом мире была не тождественна закону, и пересекая чужую границу без спроса вы могли только рассчитывать только на собственную удачу и силу, и на промах соседа. При этом, шериф играл формальную роль.

Но несмотря на вышеперечисленное, автобиографию Крюза не про тоску и безнадегу. Биография места - не просто красивое название, это попытка автора сообщить о его месте в округе Бэйкон, и месте округа Бэйкон в Харри Крюзе. В романе подспудно подчеркивается, что вынужденный мигрировать, человек всегда возвращается к своим корням, это своего рода закон, необходимость, чувство своего культурного кода. Мир и быт сплетены и в самом романе, например, довольно интересна зарисовка о ритуале закапывания глаз опоссума после его поедания, поведанное негритянской семьей: если вы съели это животное, стало быть, глаза опоссума необходимо закопать неглубоко, зрачками вверх, чтобы после смерти он не нашел ваше бренное тело и не съел его. Мультикультурное просвещение продолжалось для писателя и под лоном церкви, - сотрясаемый неистовым религиозным озарением, юный Харри Крюз тем не менее пользуется возможностью вступить в половой акт со своими сверстницами, чтобы достичь очередного этапа взросления, и происходило это не по физиологической нужде,а как акт социальной адаптации, принадлежность к общности.

Любое творчество по сути, - это своего рода вызов смертности человеческого бытия, и одновременно его ода, как бы это не казалось парадоксальным. Но если, к примеру, французский символизм восхвалял разложение через приобретенную греховность, то вот маскулинная проза Харри Крюза посредством первородной греховности рождает образец довольно крепкого, устойчивого и жизнелюбивого образчика американской литературы, надо сказать, что автобиография (биография места) как нельзя кстати подходит под это дело.
Харри Крюз верно отобразил суть своего произведения, - это старая, довольно ветхая коробка, забитая фотографиями, и никаких тебе альбомов, только пожелтевшие снимки, сваленные в кучу. Воспомининия Крюза порой просты и безыскусны, словно сердце той самой Старой Америки, как ответ непостоянству и фальши явлений нового мира, надвигающегося с городов на фермы. Не каждый писатель справится с биографией, - в произведение необходимо вложить много эмоционального, интимного, но при этом остаться частью того мира, где ты родился.
Если же проводить параллели с классическими образцами американской литературы той эпохи, то здесь можно говорить о смешении жанров и описательных подходов, чему способствовал талант Крюза как рассказчика простых историй, да и заметно культурное богатство населения округа Бэйкон, сокрытое под сермяжной коркой нищеты и отчаяния Здесь есть и грязный реализм в духе Буковски, есть и влияние южной готики, - не зря, в ряде источников роман Крюза обозначен как образец стиля.

— так я подумала, когда прочитала аннотацию к книге на сайте kongress w press в разделе «готовится к изданию». Подумала и забыла.

Когда же увидела в магазине, подержала в руках и полистала — поняла, что мне надо. Во-первых, это та книга, которая должна быть в бумаге, потому что сделана она шикарно. Во-вторых, мелькнула мысль, что если не куплю, то пожалею. В-третьих:

«Детство: биография места» — это американский юг, сельская местность и Великая депрессия; это выживание, каждодневный тяжелый труд и насилие; это бытовой расизм, жестокость жизни и пугающие суеверия; это хтонь, которая не отпускает.

Детство Харри Крюза вряд ли можно назвать «детством» в том легком и беззаботном смысле, который большинство из нас вкладывает в это слово. Он не знал своего родного отца, к пяти годам переболел полиомиелитом, заново научился ходить, упал в котел с почти кипящей водой. Выживание и преодоление, чередующиеся с придумыванием историй про идеальных людей со страниц каталога «Сирс, Роубак».

Текст местами повергает в ужас. Главу про забой свиней хочется стереть из памяти, потому что читать ее было невыносимо тяжело. Читаешь, а перед глазами вырисовываются кадры описываемого. И в этот момент понимаешь, что автобиография американского писателя ближе, чем казалось. Вспоминаешь свое детство, деревню, шум горелки и запах опаленного животного. Запах, который запомнится навсегда.

При всей своей мрачности текст Харри Крюза просто показывает или даже обнажает жизнь в округе Бейкон, штат Джорджия в 30-40х годах. Без осуждения, без попыток анализа, без жалости.

«Детство: биография места» — это автобиография, которую стоит прочитать, даже если вы ничего не знаете о Харри Крюзе. Тем более, скоро kongress w press издадут его книгу под названием «Нагие в Садовых холмах», которую я жду.