Девочка на войне

Ага стала писать письмо старому другу Луке: "Если вкратце, тут никто не знает, кто я, даже я сама, а возвращение домой, по-моему, поможет все расставить по местам». Слово «домой» на странице смотрелось так странно, но я оставила его как есть. Я старалась придать письму бодрый тон, по крайней мере не на грани нервного срыва. «Часто о тебе думаю. Не знаю, жив ты или нет, и от этого порой аж трясет. Так что пришли мне имейл или ответное письмо, что угодно. Скоро увидимся». Внизу я перечислила свои контактные данные, сложила листок втрое, на конверте написала адрес родителей Луки и запихнула письмо в рюкзак.

Стажерка за стойкой выдачи книг собиралась уже закрываться и сердито зыркнула на меня, когда я подошла и показала свой читательский билет. Сама того не ожидая, я вбила в поиск по каталогу ключевое слово «Хорватия» и по выданному номеру пошла в отдел восточно-европейской литературы искать нужную полку. Минуя справочные материалы, я достала с полки самую объемную книгу – «Черный ягненок и серый сокол» – и полистала первые пару страниц этого томика на тысячу с лишним. Опубликовали книгу в Великобритании в 1940-е годы, и я усомнилась, чтобы покойная англичанка могла пролить свет на какую бы то ни было современность, не говоря уж о такой радикально переменившейся стране, как моя. Но когда я открыла страницу с посвящением, у меня дыхание перехватило от разительной точности фразы: «Моим друзьям из Югославии, уже поголовно умершим или попавшим в плен».

Еще один выстрел. Мать покачнулась на кромке слякотной котловины. Алый шарик выступил у нее в уголке губ и струйкой пополз к подбородку. Она словно спорхнула вниз, как если бы сама нарочно прыгнула, и приземлилась неслышно, без глухого звука удара, как другие.
Я непроизвольно завопила, осознав, что случилось. Еще выстрел, в этот раз прокатившийся эхом. Я выждала, проследив за отцом, потом задержала дыхание и повалилась вниз.
Было темно и липко, пахло потом и мочой. Я повернула голову, чтобы было чем дышать. Ноги мне придавило чем-то тяжелым, но я как будто отделилась от тела и не могла пошевелиться. Я сосредоточилась на краешке своей когда-то белоснежной футболки, пропитывавшейся чужой кровью.

Выстрел.
– Давай сыграем в одну игру, хорошо? Как обмануть надзирателей. – Выстрел. – Они же в стельку пьяные, тут все просто, только слушай внимательно. Тебе нужно всего лишь встать рядом со мной, как можно ближе. – Выстрел. – А когда я упаду в яму, ты упадешь одновременно со мной. Просто закрой глаза и держи тело ровно. – Выстрел. – Но если мы не упадем одновременно, ничего не выйдет, поняла? – Еще выстрел. – Понимаешь меня? Нет! На меня не смотри.
Я вообще не понимала, что тут творится и как мы обхитрим надзирателей, чтобы в нас не стреляли. Но отец так убежденно говорил, что мы спасемся, если упадем одновременно, а он всегда оказывался прав.

Солдаты поставили нас в ряд по одному. Они толкали и пихали нас. Если замешкается кто-то, лупили. Шеренгу растянули ровнехонько по краю ямы.
В самом начале звук от калаша даже на выстрел был не похож. Скорее на хохот. Все так и ахнули, когда тело первой жертвы завалилось и упало вниз, в пустоту. На пару секунд, на целую минуту даже, все замерло. Потом еще выстрел, и соседний мужчина – очередной маляр – рухнул следом.
Став свидетелями смерти этих двоих, остальные узнали две вещи: убивать нас будут медленно и слева направо. Не самый продуктивный метод убийства. Но и не самый бесполезный. Отличное стрельбище для новобранцев. В неспешном темпе, чтобы заключенные помучались. И без лишней грязи. Разве что кровища везде. Зато падали сразу в могилу, а это уже полдела.

Но стоило нам выехать за поворот, как впереди показалась застава.
– Черт. Черт.
Я подсела поближе и привалилась головой на подголовник водительского сиденья, чтобы как следует все рассмотреть. Посреди дороги собралась орава бородачей: они галдели и гоготали. Одеты они были в разнородную спецовку защитного цвета с патронташем через плечо и нашивками в виде черепа над перекрещенными саблями. Они срубили большущее дерево и перекрыли путь по нашей полосе. А вторую полосу перегородили мешками с песком.

В Хорватии жить по законам военного времени означало утратить контроль, война диктовала нам каждую мысль и движение, даже во сне. Забыться было непозволительно. Но война в Америке меня не стесняла, не перекрывала воду и не истощала запасы еды. Не было угрозы нашествия танков с пехотой или удара кассетными боеприпасами, не здесь. Война в Америке по сути своей настолько не вязалась с тем, что случилось в Хорватии – и сейчас, наверное, творилось в Афганистане, – что даже само слово звучало почти неуместно.