Девочка на войне

Но обсуждать не значит самому все это пережить.

Мне хотелось, чтобы он тоже негодовал, но я все-таки понимала, что виновность одной стороны не означает неповинность другой.

Осознание того, что родителям не чужды боль и страх, перепугало меня хуже любых чужаков.

– У него на ожерелье были нанизаны уши. Уши, срезанные с людей.

И тут завыла сирена. Сквозь трескучие помехи паршивой аудиоаппаратуры. Сирена выла так, как будто женщина вопила в мегафон. Мы бросились бежать.

Петар связался с «Медимиссией», и от них пришел краткий ответ, что воссоединение семей вне их компетенции, но что он может подать повторное заявление, если я вдруг заболею. Тогда он вспомнил про статус беженца, вот только американского посольства в Хорватии еще не было. А консульство в Белграде переводило звонки на автоответчик с извинениями за ожидание и объяснением, что в связи с участившимися обращениями рассматриваются пока что только заявления, поданные ранее.

Мне захотелось врезать по чему-нибудь, и я пнула нижнюю перекладину стула. Почему они стараются избавиться от меня? Кинуть меня с какими-то чужими людьми на другом континенте?
– Но почему мы не можем просто остаться с вами? Мы вам не нужны?
Петар помотал головой.
– Ты правда думаешь, что это хорошая мысль? Перевезти Рахелу, больную, из Америки обратно в эту сраную зону боевых действий?

Сначала – запах. Землистый запах горелого дерева, химозная вонища от расплавленного пластика и какой-то кисловатый, непонятный смрад. Как оказалось, запах плоти.

А потом – дым: над центром города клубились три столба, расползаясь вширь плотной темно-красной завесой.

В Словении война продлилась десять дней. Эта страна не граничила с Сербией, не имела выхода к морю, и ее население к нежелательной этнической группе не принадлежало. Словения стала свободной. Отдельной страной.

Оператор неуклюже спрыгнул с каменного уступа, чтобы удачнее заснять падавший в море сербский самолет с подбитым двигателем, охваченный пламенем и сливавшийся с позднесентябрьским закатом. А справа – второй самолет, полыхнувший прямо в воздухе. Оператор развернулся показать солдата хорватской противовоздушной артиллерии, недоуменно демонстрировавшего дело рук своих: «Oba dva! Oba su pala!» Обоих сбили! Обоих!

В силу побочного эффекта современных военных конфликтов нам выпал уникальный шанс наблюдать по телевизору разрушение своей же страны.

Отец страдал косоглазием и плохо чувствовал расстояния. Даже за рулем порой закрывал больной глаз и, прищурив здоровый, наугад держал дистанцию до машины впереди, полагаясь на удачу.

С улиц Вуковара исчезали люди. Одних под дулом пистолета вынуждали уходить на восток, другие в ходе ночных бомбардировок превращались в кровавое облако.

Я не понимала, зачем Югославская народная армия решила напасть на Хорватию, где жило столько югославов, но когда я спросила об этом отца, он лишь вздохнул и закрыл газету.

Тем вечером отец пришел домой с коробкой из-под обуви, набитой доверху катушками коричневого скотча, который он стащил из трамвайного депо, где иногда подрабатывал. Он натягивал на окна по диагонали большущие липучие кресты, а я следом за ним придавливала скотч, разглаживая воздушные пузыри. Створчатые окна в пол, которые из гостиной вели на балкончик, мы проклеили в два слоя.

Авианалет, объяснила она, это когда самолеты пролетают над городами и бомбами пытаются разрушить здания. Она нарисовала мелом карту с местоположением убежищ, перечислила необходимые вещи, которые нашим семьям нужно взять с собой в бункер: АМ-приемник, канистру с водой, фонарик, батарейки для фонарика. Я не понимала, чьи это самолеты, что за здания они хотят взорвать и как отличить обычный самолет от опасного, но радовалась передышке от уроков.

где-то в мёртвых зонах, между домом и «убежищем», гражданские и сами превращались в солдат

«Стену боли» возводили в ходе войны, и каждый кирпичик символизировал очередного погибшего, так что в итоге памятник в виде кирпичной стены с цветами и свечами опоясал всю площадь. Я вложила туда кирпичи с именами родителей, когда вернулась в Загреб, за неимением лучшей могилы для них.

- А. У нас же после войны все индексы поменяли. И много улиц переименовали. М