Игры зверей

Об авторе я услышала от любимого блогера и так как, в большинстве, рекомендации нравятся, я решила попробовать. Это было, загодя, провальное решение, т.к. с японскими авторами, сюжетами, у меня и так все сложно, а тут классика, которая должна журчать и возвышать. Не скрою, написано красиво, эпитеты красочные и все должно, для читателя, выглядеть красиво, вкусно, а особенно в сочетании с трагедией.Оно может и выглядит, кому-то очень даже зайдет и насладится этой красотой, но не я. Мне было откровенно скучно, я не прониклась, не оценила,что и не удивительно, когда ты толком ничего не знаешь о японцах, их мире, быте, традициях, менталитете. Значит герои: Иппэй, Юкко жена Иппэя, и молодой парень Кодзи, который влюблен в Юкко, а она просто позволяет ему это. Когда Юкко и Кодзи застают Иппэя с любовницей, Кодзи бьет его по голове гаечным ключом и парня садят в тюрьму. Чувствуете накал страстей? Книга начинается с того, что Кодзи выходит из тюрьмы, и вроде испытывает раскаянье, что по его вине Иппэй инвалид, а вроде и не испытывает. Эти трое начинают жить вместе. Зачем? Не ясно, я не поняла этого, тем более после того, что произошло. В итоге, все кружат вокруг друг друга, с бурей внутри, но маской безразличия наружу, работают, живут, гуляют... Шоковая концовка и мое такое же недоумение... Книга, по объему, хоть и небольшая, но далась очень сложно, я приложила усилия, чтобы дочитать. Теперь я буду более внимательна к рекомендациям, даже от любимого блогера,тем более когда тема не моя.

Во мне что-то надломилось. В судьбе и в жизни и в отношении к искусству.. Интересное чувство: всё надломилось… уцелела лишь беспредельная любовь к смуглому ангелу. Говорят, в старину, когда в грудь человека попадала стрела, её нельзя было вытаскивать, особенно в бою, а малейший порыв ветра и движение, давили на оперение стрелы, как на рычаг, и человек ощущал невыносимую боль, фактически, от дыхания ветра, от простого сердцебиения, и… быть может, если бы бабочка вдруг села на это оперение, словно на грустный и бледный цветок, от этой боли человек мог сойти с ума или умереть. Удивительное дело: все эти составляющие, и дыхание ветра и бабочка.. были бы романтической основой в любви, но когда человек смертельно ранен, то, что раньше доставляло бы счастье, теперь причиняет — смерть.

Это какой-то замкнутый круг. Как… письма-лунатики от моей возлюбленной, с которой я давно расстался. Эти письма, похожи на оперения стрел в моей груди. Если любимая молчит и не «стреляет» в меня, думая, что мне без неё будет легче, мне становится невыносимо больно, так больно.. что вены на запястьях, тоже, как цветы-лунатики, медленно раскрываются в ночи, на залитой лунным светом, пруду постели, а если письма приходят.. моя грудь и плечи и бёдра… все в оперениях писем, и я словно прикован к постели, как святой Себастьян, на картине Гвидо Рени, пронзённый десятками стрел. Это какие-то игры зверей. Ведь и бабочка — зверь, прости господи, и стрела, и сны-лунатики, мои и смуглого ангела, по карнизу счастья идущие друг к другу. Да и жизнь — тот ещё зверь, чего уж там. А смерть? Может она единственная, кто не…

Да, во мне что-то надломилось в груди, как стрела. Сам надломил. Открыв «новый» роман Мисимы, который только недавно был переведён, спустя почти полвека после его гибели (словно он написал его в раю), я нервно улыбнулся.. увидев до боли знакомый ад. Уже в первых строчках романа, читатель знает, что все умрут. Мы видим три могилки, вместе: на них косятся люди. Почему? Потому что тут захоронена прекрасная смуглая женщина, её любовник-непоседа и… муж. Впрочем, женщина пока не захоронена. Просто стоит камень и ждёт её. А муж и любовник лежат вместе: словно это они… «пара», а женщина… так, их душа. Душа — одна на двоих.

Не так давно я прочёл роман Бальзака — Проклятое дитя. Там тоже, сразу было ясно в начале, кто умрёт. Подумалось: я и тут надломился. Есть в этой элегической песне Леры (Спойлер) о смерти в самом начале, какой-то фотографический негатив жизни, как фото влюблённой троицы в самом начале романа, словно свет пишет свою вечную повесть любви, простой свет, из которого состоят и стихи Петрарки и пуля, которой был убит Пушкин, и сверкнувший на солнце, меч Мисимы, которым он убил себя, и даже та песня монаха в конце романа, о лодке, которую записывает заезжий фолклорист, лодке, словно бы выплывшей из посмертного письма Маяковского, это тоже — свет, и поведанная монахом история любви, тоже, соткана из света.

Это удивительно: люди родились, жили, любили, страдали.. чтобы, что? Стать словами в устах одинокого монаха? Стать травкой на могиле? Стать балетом света на карточке, т.е. — фотографией влюблённых Мечтателей а-ля Бертолуччи: это фото мы видим в начале романа. Может где-то в раю, ангелы смотрят на Землю, как на сумасшедший дом? Если всё — есть свет и всякое высшее чувство, это тоска по свету, то почему нельзя просто стать - светом? Зачем нужны в любовных отношениях эти дьявольские карусели в аду, стены, о которые разбиваются сердца и лбы? Зачем нужны эти страхи, сомнения, гордыня, эго?

Мне подумалось.. а было бы здорово, если бы люди, в ссорах, или в любовных муках, становились бы… зверями. Это решило бы все вопросы!! Только представьте: вы ссоритесь с любимым человеком. Вы уже красный, как индеец на пляже в Алупке, любимый человек вас не слышит… как и вы его. И вдруг.. любимая становится очаровательной кошечкой, которая ласкается к вам. Ну как? Как можно ссориться с кошкой? Хотя..

А вы становитесь — травкой. В спальне, прямо в постели растёт чудесная травка, в которой кувыркается кошка. Разве не прелесть? Мне кажется, что беда всех ссор в том, что мы не можем чуточку умереть и на миг покинуть «человеческое». Что в любви главное? Она и он. Всё что мешает быть им вместе — ложь и мерзость. Даже если это что-то — в нас самих.

Мы не можем вырвать, словно стрелу из груди, эту ложь, и не важно, сомнения ли это, страхи, эго: они так глубоко в нас, до того стали «нами», что вырвав их с «мясом», мы умрём. Но если в ссоре стать травкой.. или кошечкой. Да даже просто стать… милым потом на шее возлюбленной, как бы говоря ей: ты видишь, мой смуглый ангел, я могу всецело отречься от себя, а не то что от своего «эго», потому что Ты и есть 0 настоящий Я, и без тебя - меня нет. Готов стать хоть потом твоим милым, хоть дыханием твоим учащённым… когда тебя обнимает другой, кого ты любишь. Да даже готов стать твоим белым носочком. Лишь бы быть рядом с тобой, родная.

К чему это я? Да просто, получил недавно письмо от любимой. И думаю: я ведь теперь не смогу читать что-то, где бы в первых строчках не говорилось о смерти главных героев. Мол, лишь это нормально и естественно, а всё другое, в том числе и счастье влюблённых, простая жизнь — ложь и бред, мрачное извращение, которое просто стыдно читать. Что-то надломилось во мне…

Мисима написал этот роман, как некую пародию на пьесу 15 века, основанную на реальных событиях: в девушку были влюблены два чудесных парня. Она любила обоих, но не могла выбрать кого-то одного, боясь причинить им боль. В итоге, всё закончилось трагично: девушка утопилась, а двое парней, вместе покончили с собой, но душа девушки осталась неприкаянной: мол, это она была виновна в их гибели. Странно. А разве на земле есть хоть что-то «прикаянное»? Да сама любовь на земле — неприкаянная, от века. Не думаю, что Мисима писал прям «пародию». Он просто поднял трагедию любви в этом пошлом и безумном мире, где правят не любовь, а звери — мораль, человеческое, жизнь..

Мне кажется, Платон кое-что утаил в своём Пире, описывая легенду о таинственных андрогинах, которые когда-то являли одно целое, их разделили и с тех пор они блуждают по свету как неприкаянные и ищут свою вторую половинку. Просто мне подумалось: а что.. если существовали некие ещё более фантастические существа, подобные ангелам, которые являли нечто целое, лишь в тройственном союзе? И разлучать их друг с другом, так же изуверски, как разлучать душу с телом, или запястье с кровью: люди и их судьбы, будут содрогаться от боли и кровоточить. А на это будут спокойно смотреть звери — толпа и мораль, или жизнь, и с сытой улыбкой говорить: как хорошо вы содрогаетесь. По всем правилам. Мы.. довольны (тут тон кота Бегемота из МиМ: мы в восхищении, королева!)

В центре романа, как уже догадался читатель, любовный треугольник. Но это так только кажется. Мы вообще чудовищно ошибаемся о тех линиях, которые прокладывают наши чувства, души: а они быть может преломляются, как свет в линзе, меняя угол движения, а мы по привычке… движемся в пустоте: следуя за своими страхами, сомнениями, обидами, болью… Не есть ли уже это — спиритуализм смерти и разлука нас — с нечто большим в нас? Измена нас — себе же? Об этом мораль молчит.. Да и вообще, мы не знаем, каким выглядел бы треугольник у поверхности Чёрной дыры: сколько у него было бы углов? восемь? один? Полтора? Или они мерцали бы, как перегорающая и заикающаяся светом, словно до безумия перепуганная, лампочка в жутком подъезде?

Я к тому, что в любой задаче, много «неизвестных». В прямом и переносном смысле. Иной раз в отношениях, человек больше общается и ссорится не с любимым, а — с собой, со своими страхами, болями, сомнениями. И как индеец, раненый во все ягодицы (ибо убегал от чего-то в себе), приползает вечером к постели, где любимый пьёт чай, и шепчет из последних сил: а…. ты пьёшь чай, пока я истекаю кровью? И пошло поехало. И вот уже два раненых индейца, в четыре ягодицы, лежат на полу, соприкасаясь лобиками, словно на очень странном свидании, и довольно улыбаются: гармония… всем больно.

Или эпизод из моей жизни со смуглым ангелом: Купидон нас ранил.. в ягодицы. Ибо мы убегали от любви, и вот мы бежим куда-то, как школьники сбежавшие с уроков, счастливые, со стрелами в ягодицах… и мой смуглый ангел спрашивает: Саш, а почему у тебя стрела ещё и.. во лбу, как у индейца? И тут я смущаюсь и краснею и показываю ей свою грудь обнажённую: там сотни шрамов от стрел.. Целый букет стрел… как в вазе, прости господи: это для тебя, мой смуглый ангел!

Это и правда не простой любовный треугольник в романе. Муж — прославленный литератор. Циник и бабник. Жена — очаровательная красотка, но… словно чем-то надломленная. Есть дети, которые словно бы уже рождаются с невидимой стрелой в груди, истекая кровью и крича от невидимых ран грядущей судьбы (почти как ты, мой смуглый ангел..). И есть юный студент, которого муж взял к себе, помогать в магазинчике цветов. Как я уже писал, это не совсем треугольник.

Муж, по сути — уже внутренне умер. И это выражается не только в его цинизме, или что он волочится за женщинами, намеренно делая больно жене: в его груди — огромная дыра. Сартр как-то сказал: в моей груди, дыра, размером с бога. У мужа, дыра — размером с одиночество его жены. Жена и правда очень любит его. Но она надломлена. Как и он. Вроде бы привычный ад любви…. Он вроде бы хочет спровоцировать жену, на ревность, пробудить в ней боль, какие-то явные чувства. По сути, он и пригласил в дом студента — как любовника для жены.

Это всё тоже «доплеровское смещение», как в Астрономии: муж уже любит как бы в сторону от жены, как и она любит в сторону от мужа, а студент… любит жену мужа, но если бы им дали быть просто вдвоём, то вне боли, они бы перестали друг друга любить, словно муж — является «природным клеем» для их любви. Как и студент, для любви мужа к жене. У каждого из нас есть такое «смещение». Например, в романе есть интересный момент такого смещения: жена сердится на студента… когда он ей изменил. Но знаете за что сердится? Не за сам факт измены ей, а на то сердится, что девушка, которая была с ним, смогла через что-то в себе переступить и быть с её милым студентом-непоседой, а она  — не могла переступить через что-то в себе.

Так бывает порой у писателей: текст выходит из под контроля, и писатель становится как бы своим персонажем, но в жизни. Так и у актёров некоторых бывает, которые повторяют судьбу сыгранных героев: если их душа и судьба — израненные и слабые. Но муж нашей героини, внутренне умер. Он разуверился и в людях и в боге и в жене и в себе, в прекрасном.

Он искренне думает, что пока всё под контролем. Что пьеса жизни, задуманная им, пишется по плану. Но на самом деле.. уже пустота в нём, пишет свою мрачную пьесу. И все герои станут заложниками не только этой пьесы, в мире, где умер бог — а значит и любовь: люди становятся бездарными и бесприютными актёрами, заложниками своей внутренней пустоты, своих внутренних зверей.

Если бы я был режиссёром в театре, я бы поставил эту пьесу, не на земле: где-нибудь на далёкой звезде, где гравитация буквально придавливает людей и их судьбы, — к «земле». Актёры, в моменты полнолуния, передвигались бы по сцене  — ползком, в муках. Как.. живые и раздавленные чувства. Я серьёзно. Вся проблема героев… вечна и почти банальна, просто Мисима по-японски заковыристо поднял это на совсем иную высоту.

Ничего не стоило бы героям, стать счастливыми, просто… разговаривая друг с другом. Не утаивая свою боль, страхи. Нужно было просто переступить через тёмную трещинку пустоты в себе. Но вот беда: чтобы переступить, порой нужно, что бы другой тебя подхватил в этот миг, дал опору твоей измученной душе. А что делают наши герои? Они прыгают как раненые звери, через пустоту.. и попадают в пустоту другого, в их раны и крики, или в свою пустоту. И всё по кругу..

Так на поверхности чёрной дыры, на горизонте событий, свет и время прорастают как травка: свет может преодолеть 3 сантиметра, за… миллион лет. Чувства героев, словно бы попали в некую чёрную дыру: боли, сомнений, обид… не важно. У них больше отношения, с обидами и болью в себе, чем друг с другом, и отношения эти — развратные. Господи.. де Сад мог бы поучиться тому, что мы делаем с нашей душой или воспоминаниями, в моменты обид, гордыни, сомнений.

Про мужа понятно: он ментально умер. И ему, не способному чувствовать жизнь и себя, нужны дополнительные стимулы, чтобы хоть капельку себя ощущать - живым: поэтому жизнь удваивает себя, как эхо в аду: он приводит в дом к себе, любовника для жены: чтобы быть соглядатаем. Как там у Тютчева? — Так души смотрят с высоты, на брошенное ими, тело. Но иногда.. тело так смотрит на душу: со стороны. В некоторой мере, Мисима описал метафизическую и хтоническую природу «куколда». Точнее, подняв данную проблему, до этого уровня: в этом плане русская и японская культура, очень близки. Мисима поднял это до горних смыслов: ибо каждый из нас, в том или ином смысле, является «соглядатаем» нашей подлинной природы, наших надежд, любви. боли.

Мне даже кажется, что образ мужа, заманившего в свой дом, юного любовника для жены, напоминает странный апокриф об Амуре и Психее. Чудовища в темноте, нет. Есть чудовищные отношения жены и мужа. И есть Амур, который влетает на огонёк двух мучающихся влюблённых, и в итоге, Амур, сходит с ума от боли и любви и утрачивает свой небесный образ, превращаясь.. в чудовище. Вместо классической стрелы, пущенной в грудь, по голове нашего мужа, прилетает — большой гаечный ключ. Муж не умирает, он становится инвалидом. А нашего Амура-студента, сажают в тюрьму.

Но не надолго. Он выходит из темницы и его встречает… любовница. И они снова едут домой, где их ждёт муж-инвалид. И всё продолжается по новой. Это — типичная цикличность в аду, где всё по кругу. Как по дантовым кругам, так похожих на круги контуженных во время войны, ласточек, вращаются споры влюблённых, которые не могут договориться… и всё по округу, по кругу. Боже.. когда уже люди поймут? Нельзя о душе, Любви и Прекрасном, договориться на уровне «человеческом», с его инфернальными и ущербными красками морали, эго, сомнений, страхов, обид, да даже — мужского и женского.

Всё равно, что дать человеку красный фломастер и потом сетовать на него, что он не так нарисовал травку и ангелы у него похожи на индейцев в Алупке. Здорово было бы в ссоре умирать на время и превращаться в травку, или в осенний клён. Представляете? Ссорились два человека, красные уже, как уснувшие на пляже в Алупке, индейцы, и вдруг — осенний клён так романтично шумит о чём-то, и травка под ним замерла и слушает, слушает. И кленовый листок, словно сердце, отрывается от веточки и падает на травку, целуя её… снова и снова, целуя: листопад поцелуев; слова становятся поцелуями. Мелодией поцелуев. Вальс поцелуев.. Обращение к прекрасному ангелу на 23-м этаже:

• Можно вашу милую улыбку пригласить.. на танец?
• )

  И вот тут есть интересный момент.

Так вот, представьте, что вместо Дмитрия Карамазова, влюблённого в Грушеньку, которую любит его отец, её любит — кроткий ангел, Алёша. Вместо пестика, которым Дмитрий разбивает голову отцу, юный любовник (Амур), видя, как муж бьёт жену, бьёт его по голове гаечным ключом, который он прихватил на улице, так же странно, как и Дмитрий, пестик, словно это живое существо и оно жаждало годами, веками, изменить и свою судьбу и вашу, судьбу, став её частью. Я даже нашёл в романе Мисимы нежную аллюзию на экстаз Алёши. Помните, когда Алёша возвращался домой, то увидел над собой огромное звёздное небо и упал на колени пред его полыхающей красотой?

Вот только наш юный Амур, японский «Алёша», увидев прекрасное звёздное небо… сравнил его — с плесенью. В этом есть своя логика: если в человеке растёт чёрная дыра пустоты и боли, она увечит его душу и восприятие красоты и любви: хтоническое в человеке видит во вне — себе подобное. Кстати, концовка романа Мисима, тоже, Карамазовская. Помните чем закончились Карамазовы? Проповедью Алёши, мальчикам, после похорон Илюшечки, возле камня. Именно этот камень «проявится» в конце романа Мисимы. Это могильный камень, в тройной могиле, но под этим камнем… пока никого нет: это словно место для «Нас».

Не стоит думать, что роман вращается лишь вокруг этой душной трагедии, а-ля Любовник Леди Чаттерлей: муж-инвалид , жена и любовник-садовник (хвост даю на отсечение: тут Мисима поиграл и с этим романом, но как и Достоевский или Набоков, он берёт избитый, почти бульварный сюжет, и поднимает его на звёздную высоту. Кроме того, в отличие от романа Лоуренса, муж-инвалид, вполне дееспособен. Он не совсем парализован, и может даже ходить, и почти говорит, но больше — улыбается: чеширский человек, от которого осталась — улыбка: человек, который был улыбкой: хорошее название для грустного рассказа).

Роман совсем о другом, и в нём есть много косвенных ответвлений. Например, если продолжить аналогию с Братьями Карамазовыми, то образ Грушеньки смещён в сторону, как световая волна от звезды в «Смещении Доплера». Это милая дочка садовника, уже в возрасте, работающего у мужа с женой. У Грушеньки Достоевского, была гитара. У японской Грушеньки — укулеле. И у неё есть мрачная тайна: её изнасиловал в детстве… отец. У которого умерла жена,- её мать. В романе вообще основная тема — одиночество. Кричащее одиночество: быть может, самый страшный зверь, увечащий нас.

Один из самых светлых моментов в романе — клятва нашей японской Грушеньки — на удивлённой кошке, в баре (руку возложила на неё). Она переспит только с тем.. (ла-ла-ла), а если не сдержит слово… станет кошкой. Господи, какая прекрасная клятва! Вот бы так везде! И на кошке клясться бы, и на дворняжках бездомных, и на травке осенней… на дождике вечернем: мужчина идёт вместе с женщиной по парку, замирает на миг и протягивает руку перед собой, ловя дождь, и говорит: любимая.. я так сильно тебя люблю, что если однажды предам тебя, то стану.. дождём. Как я хочу, чтобы такие клятвы сразу сбывались, как бы внахлёст чувствуя будущее!

Представляете? Идёт женщина с мужчиной, и вдруг.. мужчина становится дворняжкой, жалостливо подгибая хвостик. Или дождём становится… Оглянешься с грустно улыбкой в парке, а там расхаживают девушки с кобелями, кошками, козлами, прости господи. Люди бы боялись клясться.. потому что знали, что какую бы прекрасную маску «человека» или романтика они не носили, где-то в каждом из нас, живёт — зверёнок.

И лишь от нас зависит, он вырастет в зверя злого, или останется прекрасным и милым зверёнком. Быть может в этом и урок романа Мисимы: в любви, горит единый с адом и раем, огонь. И он сжигает всё ложное в нас, и мы становимся теми, кто мы есть на самом деле. Потому многие бессознательно боятся любви, или симулируют любовь, лгут себе… ибо знают, что любовь может сорвать с них последнюю «человеческую» маску, и люди увидят лик — зверя.

Это страшно? Смотря для кого. Многие так привыкли… к звериным играм. Порой посмотришь на счастливых людей и их сытое счастье: выглядывают мордочки и усики. Да это мышата! Или кошечки… или чудесно подстриженные собачки. А люди? Где люди?? Хотя.. иногда лучше стать дождём, или травкой, хотя бы на ночь, чем быть этим жутким зверем  — Человеком.

Наверно об этом и роман: можно быть парализованным, как муж героини после того как его ударили ключом, но не физически, а — ментально, судьба и чуткость, сердце, любовь наша, могут быть парализованы. Просто герой Мисимы, гармонично выравнивает «атмосферное давление» между судьбой и душой. А мы? Мы порой не замечаем, что некие области нашей души и судьбы, парализованы, что мы чудовищно хромаем и мямлим в чувствах, увеча свою душу и тех.. кого мы любим, или кто любит нас. Страшно то, что каждый из нас, в той или иной мере, парализован. Просто боимся себе признаться в этом. Игры людей..

О мой смуглый ангел, как бы я хотел, чтобы наши могилки были рядом. Понимаю, этот цербер — мораль, и люди, не допустят этого. Но у меня есть гениальный план: когда я умру — а я умру раньше тебя - я сделаю завещание, чтобы мой прах не хоронили до времени. Когда-нибудь нескоро, ты, и твой возлюбленный, будете лежать вместе, на кладбище. Две могилки в Москве.. И вот однажды, ночью, некая старушка, словно лунатик, прокрадётся к вашим могилкам, прижимая к груди, вазочку с моим прахом, словно букет цветов, и похоронит мой прах.. в твоей могилке, точнее, у твоих милых ног.

Словно кошка, ночью пришедшая к своей хозяйке, и свернувшаяся в тыльной стороне коленочек, словно бы специально созданных для отдыха кошек ночью, в тёплый клубочек, я найду покой в твоих милых ножках, которых я «недоцеловал» при жизни. Мы будем похоронены вместе: ты, твой любимый и… я, травка, в твоих милых ногах. Мы будем снова вместе.. хотя бы так, любимая.

"Игры зверей" относят к зрелому периоду классика японской литературы, которого в России в последние годы продолжают открывать широкому кругу читателей, помимо традиционных "Золотого храма" и "Исповеди маски". Роман нельзя назвать программным для автора, поэтому и отзывы не столь категорично хороши, а скорее противоречивы. Но все они, пожалуй, не учитывают одного момента, который отражён в конце текста в примечании: Мисима писал свой роман как пародию на пьесу театра Но "Могила девы" японского актёра и драматурга XIV века Канъами Киёцугу. И здесь, кажется, кроется тот самый "дьявол в деталях": пародия – не адаптация и не ремейк, а комическая стилизация, если слово употреблено правильно. Как и что делать, учить писателя не нужно: он создавал и для театра, а некоторые пьесы ставили не только в Японии. Но чисто комического у Мисимы быть не может, только с приставкой "траги".

Любовные треугольники и прочие фигуры в творчестве автора также присутствовали. К примеру, в "Жажде любви" или "Запретных цветах". Но здесь герои получаются скорее схематичными, как и всё произведение в целом. В театре Но актёры используют маски, которые обозначают амплуа, а у каждого жеста или действия есть своё значение. Возможно, театрального эффекта Мисима и добивался в нелинейном повествовании, не столь гармоничном, как обычно, пытаясь передать каноническую историю, которая с самого начала обречена на трагический исход. Текст написан очень просто, ровно, без особых сюрпризов по ходу сюжета, поэтично, как только Мисима умеет. Герои ведут себя на 100% в японской традиции – они не стараются изменить судьбу, а покоряются ей. Более того, схематичность персонажей не отрицает разноплановости характеров. Иппей, получивший по голове от любовника жены и превратившийся в ребёнка, – в числе ярких и запоминающихся героев в библиографии писателя.

Пожалуй, важнейший момент в "Играх зверей" заключается в том, что здесь нет однозначных героев и злодеев. В зависимости от вашего угла зрения статусы могут меняться. В конечном счёте это история о самопожертвовании, взаимоотношениях, которые обречены на печальный конец, и предопределённости выбора в традиционном обществе, где женщина находится в подчинённом положении (в 1950-х страна недалеко продвинулась с XIV века в этом плане). Грустный, парадоксальный и лаконичный роман столпа японской литературы.