Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1942–1943

Удивительное все-таки существо – человек. За те десять дней, что были прожиты нами в тюрьме, все успели подружиться, как-то по-доброму, что ли, сродниться. Появились друзья и даже поклонники. Один из них – смешливый 19-летний французский парнишка по имени Жюль, говоривший потешным «винегретом» – часть слов по-французски, часть – по-немецки, часть – по-польски. Место Жюля было недалеко от нас, и, пока я вела свои дневниковые записи, он тихонько сидел в сторонке, лишь нетерпеливо поглядывал в мою сторону. Но вот я откладывала тетрадь, и Жюль тотчас же, словно бы невзначай, возникал передо мной. «Пардон, мадемуазель, – бойко и слегка краснея говорил он. – Я заметил случайно, что вы прекратили писать свои бесконечные письма, и решил немножко поболтать с вами. Интересно, кому вы пишете и где возьмете теперь, в это безумное время, такую уйму конвертов?»

Второй поклонник – раненный в ногу 25–26-летний бельгиец Рено, сердце которого я покорила, по-видимому, тем, что однажды, еще в первые дни нашего здесь пребывания, просто из-за вполне естественного чувства сострадания поднесла ему кружку воды напиться. С тех пор этот высокий, бледный, с огромными серо-зелеными глазами и с иссиня-черными, слегка вьющимися волосами парень, опираясь на самодельный, сучковатый костыль, тоже частенько и, конечно, тоже «невзначай» оказывался рядом и наконец предложил мне поехать с ним после войны на его прекрасную Родину – в Брюссель, как он выразился, – «во второй маленький Париж». Я вежливо поблагодарила его, сказав, что для меня мой Ленинград дороже и милей настоящего большого Парижа.

Когда было объявлено об «абмарше», и Жюль, и Рено, стараясь, видимо, избавиться от лишних вещей, а может быть, и вполне с искренними намерениями, поспешили ко мне с подарками. Жюль преподнес небольшое настольное зеркальце, заключенное в желтый кожаный футляр, а Рено – узенький, сплетенный из темно– и светло-коричневых полосок кожи поясок, пряжка которого выполнена из двух, на первый взгляд, вроде бы бесформенных, золотистых металлических пластин. Но когда соединишь их – получается оригинальная «золотая рыбка».

Где вы сейчас – Галя, Зоя, Вера, Нина, «Соловей-разбойник» Люся? Конечно, вы тоже вспоминаете обо мне, и если находитесь в таком же положении, как я, – то так же, в смятении и в растерянности, ищете выход из сложившейся нелепой ситуации. Где ты теперь, влюбленный ирландский парень Роберт, так и не дождавшийся своего заветного «грозз таге»?

И где наконец ты, Джонни? Не спрашиваю тебя – помнишь ли обо мне? – потому что знаю – помнишь! И не только помнишь, а вспоминаешь, как и я, каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновенье. Если, конечно, еще жив.

Ах, Джон, я так отчетливо вижу нас с тобой в ту нашу последнюю встречу… Парень в английской шинели, с непокрытой курчавой головой, и русская девчонка в красном вязаном берете, в широком и длинном, чуть не до пят, с чужого, мужского плеча пальто, стоят, неумело обнявшись, среди обтекающей их с двух сторон человеческой лавины. И наверное, виделось людям в этом прощании такая безысходность и такое отчаяние, что никто из них – немцев – не осмелился сказать и слово в осуждение. Только злобно орал в отдалении конвоир с автоматом.

Я, самая счастливая и самая несчастная на свете, в первый раз робко обнимала тебя, Джон, а мне хотелось заслонить тебя собою от всех грядущих бед, от злобствующего полицая, хотелось удержать тебя от неизвестности и от этой ужасной дороги, которая – я знала это! – навсегда разлучала нас.

Наконец ты разжал руки, и я увидела твои глаза, до краев наполненные синими слезами. Я сумела сдержать себя, как могла, улыбалась тебе, но ты же не знаешь, Джон, как плакало в этот момент мое сердце. Потому что оно, сердце, тоже знало – мы никогда, никогда не увидимся больше с тобой. Никогда, Джонни.

Прости меня за мой уклончивый ответ на твое признание в тот памятный январский вечер, за мои сомнения и за мою всегдашнюю дурацкую гордость. Сейчас от этой гордости не осталось и следа, вместо нее лишь запоздалые, горькие сожаления.

Да, придется, видно, еще одну ночь провести в этой ужасной, высотной трущобе. А как хочется на волю! Господи, как хочется на волю!.. Ночами, когда маюсь без сна на своем жестком ложе, так много думается о прошлом – и о том, довоенном – «потустороннем», и о совсем недавнем, в котором столько понаделано досадных ошибок! Эх, проворонили мы опять свое счастье. Проворонили, прохлопали, как ослы. Зачем, зачем не сбежали мы раньше, зачем не ушли от Шмидта еще там, в Грозз-Кребсе? И зачем так по-идиотски глупо отдали себя в их руки тут, в незнакомом имении под Берентом? Зачем остались в том доме на ночлег, а не шли без остановок все дальше и дальше – на Восток. И зачем поверили в то злосчастное утро двуликой польской семье?

Эх… Ну да что теперь говорить! Вспоминать и сожалеть обо всем этом сейчас поздно: что сделано, того уже не переделать и не изменить.

…Я знаю, когда-нибудь все окончится. Отойдет в прошлое нынешняя наша тюрьма. Исчезнет голодный, вшивый кошмар. Закончится наконец – не может же она тянуться вечно! – война. Снова возродится жизнь, возможно, снова будет счастье. Но то, что происходило и происходит с нами сейчас – я уверена, – не забудется никогда! Никогда я не смогу забыть эти черные, с клочьями седой паутины в вышине балки, с мечущимися по ним в темноте ночи удушливыми красновато-желтыми огнями. Эти переполненные параши и безнадежное, тупое ожидание – принесут или не принесут сегодня – куска хлеба насущного. Этих молчаливых, прикрытых грязной мешковиной мертвецов и прекрасную, как глоток чистого воздуха, итальянскую песню в зловонном, смердячем аду… Нет, никогда я не смогу забыть этого, как никогда не забуду и тех, с кем сводила меня судьба в последние три года, дружбу с кем она мне щедро подарила. Именно – щедро, и за это я очень благодарна своей судьбе, потому что нет ничего светлее и прекраснее на свете искренней человеческой дружбы. Особенно если эта дружба зародилась и окрепла в трудностях, тем более – в неволе.

Интересно и смешно наблюдать сейчас за нашим «камерным контингентом» – каждый старается по мере своих способностей увильнуть от неприятного дела. Итальянцы поскидали торопливо рубахи, принялись привычно давить вшей. Поляки, азартно дувшиеся до прихода полицаев в «21», спешно запрятали карты и, вытащив из каких-то тайников иголки и нитки, прилежно занялись рукоделием – неумело стягивают через края дыры на носках, латают прорехи на штанах. Англичане и французы, приняв отрешенный вид, сосредоточенно копаются в своих походных сумках и рюкзаках, будто бы ищут и не могут никак найти что-то очень важное, до зарезу необходимое им. Русский «Иван» оказался наиболее догадливым – пристроился уютно возле узлов и знай себе полеживает.

Отдуваются за всех ротозеи.

«В Евангелии сказано: настанет время, когда все твари будут иметь жилища, а человек потеряет все, в том числе даже свой дом. Теперь это время настало – лисы имеют норы, птицы небесные – гнезда, а нам, людям, негде преклонить свои головы… Это Господь Бог наказал человечество за все совершенные им прегрешения».

Господи Боже мой, – сквозь подступающий сон думаю я, – как долго ты еще будешь наказывать бедных людей. И за что? Сейчас ты милостив к нам двоим – мы сыты, лежим в тепле. Но это – чужое, не принадлежащее нам жилище. Мы на чужой земле, и люди, что рядом с нами, тоже чужие, равнодушные – враги нам, нашей стране. Смилуйся же над нами, Господи. Помоги всем страждущим. Пощади невинных – ведь их большинство, – а виноватых за все людские беды накажи жестоко и беспощадно. Сделай так, и, пожалуйста, как можно скорее, чтобы окончилась наконец эта ужасная, страшная война…

Сколько разных лиц, а за каждым лицом – сколько разных, непохожих судеб повстречалось нам на пути! Запомнилась одна девчонка – сероглазая, круглолицая, с перекинутой через плечо пушистой косой. Она шла совершенно налегке – с одной гитарой в руках. Эту гитару с голубым бантом на грифе девчонка держала так, будто только что отыграла на ней нечто залихватское или, наоборот, собралась играть. Я заметила ее любопытный взгляд, брошенный на нас.

– Минутку! Обождите… Вы куда? – Девчонка круто развернулась, пошла за нами. – Ведь вы русские, правда? – (Мы с мамой предусмотрительно содрали с себя «ОСТы».) – Куда вы?

– На кудыкину гору… – Мама недовольно, не останавливаясь, покосилась на девчонку. – Чего ты кричишь? Не догадываешься, куда эта дорога ведет?

Я постаралась перевести разговор: «Почему ты с гитарой? Думаешь, самое подходящее время?..»

– Эту гитару мне подарили англичане. Английские пленные. И я никогда не расстанусь с ней. Никогда! – с непонятным вызовом произнесла круглолицая. – Если бы вы знали, какие это замечательные люди… Они помогали нам, «остарбайтерам», всем, чем только могли… Значит… – Она снова вернулась к изначальному разговору. – Значит, вы решили обратно? Вот так – открыто? Ну, знаете, вы рискуете… Послушайте, – девчонка встрепенулась, – возьмите меня с собой. Я часто отстаю, хозяин долго не хватится меня. Возьмите…

– Нет! – сказала мама сурово. – Ты слишком заметная со своей гитарой. Вон на нас уже отовсюду смотрят… Пожалуйста, иди с Богом. Или ищи себе другую компанию. А с нас хватит, мы уже побывали в одной переделке.

Девчонка с сожалением отстала. Оглянувшись, я увидела, как она остановилась в раздумье на обочине, потом бросилась догонять свою, ушедшую далеко вперед подводу.

После «обеда», когда почти мгновенно был съеден весь хлеб и выпита большая часть противно-тепловатой воды, у нас воцарилось настоящее веселье. Мертвецов – теперь их уже было четверо, – слава Богу, убрали, и настроение заметно у всех повысилось. Вновь запели на помосте беспечные итальянцы. Англичане возобновили игру в свой излюбленный покер, а бельгийцы снова повели с французами обстоятельную беседу о политике, на этот раз принялись обсуждать животрепещущий вопрос: неужели Сталин отдаст во владение хитрым и коварным англо-американцам средоточие всего нацистского зла – Берлин, и какую контрибуцию выплатит поверженная Германия, и выплатит ли ее вообще, тем странам – своим бывшим союзницам, которые были с ней в одном блоке, а теперь находятся в состоянии войны.

Потом с помоста спустился к нам несколько смущенный главный итальянский «тенор» Петруччио – невысокий, черноволосый и черноглазый паренек, – предложил: «А давайте споем что-нибудь вместе. Ну, хотя бы вашу русскую „Катюшу“». И первый завел красивым, чистым, как отмытый хрусталь, голосом, смешно коверкая слова:

…Расцвьетали яблоньи и грюши…

Мы подхватили, и уже вскоре пели все вокруг. Звонко подпевала Надежда. Басовито тянул пан Тадеуш. Англичане оставили на время карты, столпились рядом. Подошли, встали в круг венгры, чехи, французы. Какой-то солидный бельгиец принялся подыгрывать мелодию на губной гармошке, а один из «восточников» стал мастерски отбивать ритм извлеченной из кармана алюминиевой ложкой по расставленным вдоль края помоста банкам и кружкам… Словом, здорово получилось. Всем понравилось. А поэтому, разохотившись, так же дружно исполнили еще несколько песен – и английских, и французских, и итальянских! А завершился этот стихийно вспыхнувший «концерт» опять-таки нашим русским песенным «Гимном». Кто-то, по-моему, из чехов или из венгров начал:

…Кипучая, могучая,

Никем непобедимая…

– Стоп! – остановила Надя. – Давайте сначала. – И первая завела:

…Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля…

И так вдруг странно, так неправдоподобно зазвучали в этом гнусном, душном клозете чистые, прекрасные слова о красном московском утре, с бегущим за ворот холодком. О дневных шумных городских улицах и детском смехе. О залитых светом реклам ночных усталых площадях.

…Кипучая, могучая,

Никем непобедимая,

Москва моя, страна моя,

Ты – самая любимая…

Как удивительно сплачивает людей хорошая песня!

Господи, как же хорошо, когда рядом с тобой близкий человек! И не только близкий по-родственному, по крови, а еще и по духу. С моей души спала огромная тяжесть, и я, благодарно обняв маму за плечи и почти уже не чувствуя холода, крепко уснула и опять увидела во сне свою Россию, свою родную Стрельну. С ромашковой полянкой под тополями. С грачиным граем в вышине. С плывущими по утру молочными туманами над темно-зеленой речной гладью… Ах, удастся ли мне хотя бы еще раз увидеть этот милый сердцу уголок не во сне, а наяву?

Собственно, мысли о побеге не оставляли меня и раньше. Об этом я почти беспрерывно думала с первого же дня, с первого часа нашего ухода из Грозз-Кребса, а теперь ясно и окончательно поняла – надо уходить. И чем скорей, тем лучше. Почему я должна против своей воли следовать за немцами и за махровыми предателями, подобными тому «власовцу»? Почему? Моя жизнь – это моя жизнь, и никто, кроме меня, да еще, пожалуй, кроме Господа Бога, как любит повторять фрау Гельб, не вправе распоряжаться ею. Мне опять – в который уже раз! – вспомнился тот странный сон, который я когда-то видела: незнакомая, залитая солнцем дорога, а на ней – быстро удаляющийся мой брат Ваня, крикнувший мне издалека: «Не ждите, что вас кто-то освободит… Освобождайтесь сами!..»

Нет, не зря были мне сказаны во сне те вещие слова. Нам надо не тащиться безропотно за надоевшими до чертиков прицепами, не ждать чего-то несбыточного, а самим позаботиться о себе, о своей свободе. Ведь ясно же кто-то произнес эти слова: «Не надейтесь. Освобождайтесь сами!..»

…Военные дороги Пруссии. Та из них, по которой мы шли, запомнится мне, наверное, на всю жизнь. Подчас извилистая, словно замурованная в огненный бетон чудовищная змея, а то – ровная, серой лентой стелющаяся под ноги и упирающаяся далеко впереди в дымчатую кромку горизонта. Иногда с крутыми подъемами и пологими спусками и, наоборот, со следами многочисленных кострищ на обочинах и на всем протяжении отмеченная утерянными в пути и тут же втоптанными многочисленными ногами в грязный снег то яркой детской рукавичкой, то частью конской упряжи, то сломанными, без дужек очками… Сколько же людей уже прошло по ней в это смутное время, покинувших свои обжитые места добровольно или гонимых насильственно, но лелеявших одинаковую хрупкую, призрачную надежду – выжить, уцелеть в кровавой бойне, – и сколько еще, вероятно, пройдет?

Здесь, на военных дорогах, среди всеобщих лишений и тягот, людская суть раскрывается во всей своей обнаженности. Зло, хамство и подлость действуют открыто, не рядясь ни в какие добродетельные одежды, так же как добро, сострадание и бескорыстие проявляются в тех, кто этими высокими качествами обладает, легко и естественно, как само собой разумеющееся. Мне не раз приходилось видеть, как пожилой, едва держащийся на ногах немец слезал с повозки, уступал свое место под теплым пледом заболевшим в пути польке или даже «восточнице», или как русская женщина, сама изрядно уставшая и измученная, брала из рук вконец обессилившей молодой немецкой матери ее закутанного в одеяла грудного младенца и несла его, бережно и осторожно, как свое родное дитя.

Но ведь бывало – и нередко – по-другому, когда, например, безутешно и отчаянно плакала в предчувствии голодной смерти какая-нибудь старуха, обнаружив пропажу скудных своих запасов, беззастенчиво прихваченных с бедной повозки каким-то неизвестным подонком.

В те дни я впервые близко узнала «власовцев». В основном это переодетые в немецкую форму, с нашивками «РОА» на рукавах, бывшие советские военнопленные. Обычные русские парни, как и мы, тоскующие по России, по дому и близким и, как и мы, полные тайных сомнений и тревог по поводу того, простит ли им Родина невольную измену, не останется ли на них пожизненное клеймо отверженных? Большинство «власовцев» объясняли свое вступление в «Русскую освободительную армию» отнюдь не политическими мотивами, а царящим в лагерях для военнопленных ужасным голодом. Они знать не знают о провозглашенном генералом Власовым русском национальном походе против большевизма, а те, кто знает, не принимают его всерьез. Они, как и мы, ждут, не устают ждать своих, верят в уже близкое освобождение и, конечно, совсем не намерены драться за обещанное им немцами мнимое благополучие, а лелеют тайную надежду немедленно, при первой же возможности перейти на сторону своих.

Обо всем этом мы узнали из коротких, торопливых бесед с «власовцами» во время случайных встреч в пути, сразу поверили в их искренность и поэтому не опасались при новых встречах вступать с ними в откровенные разговоры. Но оказалось, что это не всегда можно было делать.

В тот злополучный день движение на дороге опять почему-то застопорилось, и я увидела остановившуюся невдалеке от нас небольшую, человек в двадцать, группу «власовцев». Вокруг них, как всегда, стали собираться чехи, венгры, поляки, «восточники», любопытствующие немцы. Протиснулись поближе и мы с мамой. Уже давно никому из нас ничего не было известно о положении дел на Восточном фронте. Если в первые дни эвакуации позади нас иногда слышался далекий, едва различимый орудийный гром, а как-то с высокой местности я даже увидела над темнеющим горизонтом странную мерцающую розовую полосу, как мне тогда показалось – отблеск далеких пожаров, – то теперь уже долгое время не было никаких признаков надвигающегося фронта. Никаких. Мне хотелось узнать у «власовцев», не знают ли они – а они, безусловно, должны знать об этом! – где и почему застряли опять русские, не прекратилось ли вообще их наступление?

– Товарищи, что там сейчас с нашими? – спросила я, ни к кому конкретно не обращаясь, после короткого, обычного приветствия. – Мы уже давно ничего не знаем о них… Где они теперь?

К моему удивлению, мне никто не ответил. Некоторые «власовцы» словно бы в смущении опустили головы, а самый ближний, что стоял к нам спиной, вдруг стремительно обернулся: «Кто спросил – „где наши“?»

Он смотрел на меня в упор – сероглазый, с рыжеватыми ресницами, с простецким, круглым «славянским» лицом и слегка вздернутым носом, – с виду – обыкновенный русский парень, только в немецкой шинели с нашивкой «РОА» на рукаве и с погонами ефрейтора на плечах.

– Это ты вякаешь про «наших»? Каких ты «наших» ждешь? А ну, отвечай, сволочь!

В его глазах гнездилась холодная ненависть, рука потянулась к кобуре, внезапно перед моим носом блеснул черный ствол нагана.

– Сынок… Ты что?! Опомнись! – Мама с ходу бросилась к «власовцу», пытаясь помешать ему, крепко обхватила его руками. – Не обращай на нее внимания, сынок! Она у меня глупая, недоразвитая, не соображает, что говорит. Это у нее с детства так… Ты же русский, сынок… Пожалей хоть меня! У тебя ведь тоже есть мать…

– Пошла вон! Отцепись от меня! Уйдите, говорят вам! – Стараясь оторвать от себя цепкие мамины пальцы, «власовец» на какие-то секунды отвлекся от меня, и в тот же миг чья-то рука настойчиво потянула меня за воротник пальто назад, а передо мной возникло вдруг незнакомое, широкое плечо. «Ховайся, паненка, але прентко!» – тревожно шепнул чей-то голос. «Абер шнеллер, шнеллер!» – почти неслышно добавил другой. И не успела я опомниться, не успела даже ничего сообразить, как впереди, оттеснив меня еще дальше в толпу, появилось второе плечо. За ним – третье… Пятое…

– Где она?! – бесновался «власовец» перед плотной, молчаливой людской стеной. – Ах, сволочь! Она «наших» ждет! Все равно убью гадину!

– Какой подлец! – Смертельно бледная, с дрожащими губами мама, которую, как я позднее узнала, точно так же «сховали» чьи-то доброжелательные руки и плечи, возникла передо мной. – Ах, какой гад! И как такого только земля носит… Ну и ты хороша! Убедилась теперь, что не следует соваться со своими разговорами к кому попало? Сколько раз предупреждала…

Я была напугана не меньше мамы – внутри все дрожало: «Господи, кто же знал! Я думала – свой, русский…»