Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1942–1943

…Швестер Ани начала разговор без обиняков:

– Что ты думаешь предпринять, когда русские подойдут вплотную к городу? – спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила твердо: – Из наших с тобой разговоров я уже давно поняла, что ты не станешь эвакуироваться вместе со всеми, а будешь ожидать свою армию здесь. Так вот, я хочу предложить тебе – перебирайся сейчас жить к нам, в нашу квартиру. Мы с Гильдой и Гербертом тоже решили не трогаться с места. Замки у нас надежные, а Герберт уверен, что при царящих сейчас вокруг беспорядках и хаосе ни тайная полиция, ни жандармерия просто не в состоянии будут проверять все здания. Ну так как?.. Мне кажется, всем вместе нам будет легче выжить…

Предложение Ани явилось для меня полной неожиданностью. Ясно, что они трое все еще не избавились от страха перед «красными варварами» и теперь хотят заполучить к себе меня, русскую, чтобы я в крайнем случае как-то заступилась за них, замолвила бы за каждого в случае необходимости доброе словечко. Но ведь у меня, у всей нашей «команды,» давно созрел другой план, однако не стану же я делиться им с ней, немкой.

– Я ведь не одна здесь, Ани, – в растерянности, чтобы хоть что-то сказать, ответила я.

– О, конечно. – Ани оживилась. Ее щеки слегка зарделись. – Я знаю… Безусловно, и твоя мама, и Надья тоже перейдут к нам. Квартира у нас большая, ты сама ее видела, места для всех хватит. Пожалуйста… Я прошу тебя.

– Ани, послушай, пожалуйста… Дело в том, что, кроме мамы и Надежды, у меня есть тут еще другие близкие друзья – несколько русских и польских девушек, одна чешка, а также пожилой поляк. Понимаешь, в свое время мы все были в заключении, и теперь постоянно держимся вместе. Просто ни я, ни мама не сможем их сейчас оставить.

Прошлой ночью впервые за долгое-долгое время увидела во сне Джона, и весь день нахожусь в каком-то взвинченно-нервозном состоянии… Будто шли мы с ним снова по знакомой полевой тропинке, ведущей от усадьбы Насса до железнодорожного переезда, и вечер был темный, безлунный – именно такой, какой нам всегда был нужен, потому что именно в такие беспросветно-безлунные вечера меньше всего можно было опасаться нарваться на нежелательных встречных любопытных прохожих. Джонни, как это часто бывало в последнее время, легонько сжимал мою руку в своих ладонях, а я рассказывала ему обо всех своих тревогах и сомнениях – о том, что страшно боюсь снова разминуться с уже близкой свободой, что твердо решила не подчиняться больше никаким приказам об эвакуации, а остаться в ожидании своих освободителей здесь.

– А я уже ничего не боюсь, – сказал Джон и как-то странно засмеялся. – Я освободился от всего, в том числе даже от дум и мыслей. Знаешь, так легче существовать, когда нет ни страха, ни волнений, ни мыслей – ничего! Полная, безграничная свобода.

«Что-то он не то говорит… Как же можно жить без мыслей?» – подумалось мне, и я спросила: «Тебя уже освободили из неволи, Джонни? Кто? Конечно, англо-американцы, ведь вас, пленных, спешно гнали на Запад».

– Не знаю, – равнодушно ответил он и опять как-то странно, беспричинно засмеялся. – Возможно, англо-американцы, а может, и ваши, русские… Главное – полная, безграничная свобода.

Я споткнулась о какую-то кочку или камень и… проснулась. Сквозь узкое, стрельчатое окно под потолком пробивался тусклый лунный свет. Внизу, в погруженном в темноту зале, сипло плакал простуженный ребенок. Тихий женский голос сонно уговаривал его закрыть глазки, повернуться на бочок и спать… Скоро, скоро, – журчал голос, – они с сыночком приедут в большой красивый город, где нет войны, где ярко светит солнце, растут цветы и много-много разных игрушек, а также молока, конфет и сладких булочек… Голос умолк, но тут протяжно, с подвыванием зевнула собака. Кто-то вскрикнул во сне. Потом еще. Со всех сторон доносились какие-то неясные шумы, шорохи, слабое потрескивание, покашливания… Сердце давили тревога и смутная печаль. Почему Джон сказал, что он освободился от всего и имеет «полную, безграничную свободу»? Что значат эти слова? Жив ли он?

И до утра я уже больше не могла заснуть. Почему-то вспомнилось, как однажды, поздней осенью, Джон провожал меня от Степана домой. Тогда тоже был безлунный, пасмурный вечер, и моя рука так же покойно лежала в теплых, бережных ладонях Джона. Помню, он рассказывал мне о своем раннем детстве, о том, как не переносил ночного одиночества и как всегда просил свою мать посидеть с ним рядом, пока он не уснет.

Уехали фрау Гизеле с Бригиттой. Расставаясь со мной и Надеждой, Бригитта расплакалась. «Мне очень хочется остаться здесь, с вами, но – мама… Кроме того, я так боюсь… Ведь все вокруг говорят, что там, у англо-американцев, все-таки не так страшно». Ах, пусть все они ползут к этим пресловутым англо-американцам, катятся ко всем чертям! И чем скорей тут никого, кроме нас, не останется – тем, я полагаю, лучше.

Англо-американцы… Наши союзники и враги немцам. Однако отбитая ими, врагами, в боях германская земля является сейчас «Землей обетованной» для каждого немецкого беженца. Почему? Кто и с какой целью сеет здесь панику и выдумывает самые неправдоподобные истории и самые гнусные небылицы о жестокости и кровожадности русского человека? Кто? А может быть (и это вернее всего!), дело тут в том, что сами-то германские вояки, уверовав в свое время в собственную мощь и непобедимость и в гениальный воинский дар своего шизофреника-фюрера, – сами-то они показали себя в России настоящими кровожадными вандалами, мерзкими убийцами и насильниками. Вот теперь, сообразно мудрому народному изречению, и «горит на воре шапка», вот теперь и страшатся они справедливого возмездия…

Теперь ее лицо было так же бело, как лист бумаги, на котором она только что писала. Уж не знаю – странное ли, полное таинственности поведение швестер Ани так подействовало на меня или пронизал насквозь все клеточки и поры царящий в ванной комнате ужасающий холод, только я почувствовала, как меня тоже объяла противная, липкая дрожь. В голове вдруг засела самая невероятная, самая дикая мысль: а вдруг эта миловидная, тихая сестра милосердая совсем не та, за кого себя выдает? Вдруг она совершила какую-то грандиозную диверсию, и уже сейчас, уже через секунду, вся Дейтчланд вместе с бесноватым фюрером взлетит на воздух, и закончится наконец этот кровавый кошмар, что довлеет над несчастной, поруганной Землей последние четыре года.

– Шворе… Клянусь. – С трудом, сипло произнесла я, кляцая зубами.

– Мой жених Герберт… Он… он дезертировал с фронта и теперь находится здесь. Прячется у меня. – Ани говорила торопливо, словно боялась, что кто-то помешает нам и она не успеет высказаться до конца… – Помнишь, я тебе рассказывала, что мы уже давно хотели пожениться, но – война… Герберт воевал у вас, в России, а теперь, когда война переместилась сюда, в Германию… Словом, он больше не в силах… Не в состоянии. Видела бы ты, какой он явился сегодня ночью – худой, грязный, оборванный… Ах, что только теперь будет…

– Ничего не будет! – Твердо, справившись наконец с противной дрожью, произнесла я. – Ничего не случится плохого, если вы оба будете держать язык за зубами. – Стараясь подбодрить Ани, я улыбнулась ей. – Ты думаешь, твой Герберт один такой умный? Я знаю – многие ваши солдаты уже давно поняли, что к чему, и теперь спасаются, как могут.

И я рассказала Ани о Генрихе. Мол, знала я одного немецкого парнишку. До фронта даже не успел добраться, как их эшелон разбомбили. Хватило ума – вернулся домой. Конечно, скрывался от посторонних. А с началом эвакуации уехал в другой город, к родственникам. Окончится война, останется живой – посмеет ли кто упрекнуть его тогда за это?

– А вдруг облава?.. Вдруг тайная полиция пойдет по домам ловить дезертиров? – светлея лицом, но все еще не в силах до конца побороть страх, сказала Ани. – Ведь если поймают – конец…

– Старайтесь, чтобы не поймали, – тоном бывалого, опытного конспиратора поучила я. – Пусть твой Герберт сидит взаперти и носа никуда не высовывает… Пойми, Ани, кто его станет ловить в такую неразбериху? Сама ведь видишь, что кругом творится.

С утра швестер Ани ходила «как в воду опущенная» – была явно чем-то взволнована, забывала о лекарствах для больных, отвечала на мои с Надей вопросы невпопад. Мне подумалось, что у нее плохое настроение просто из-за постоянного нервного перенапряжения и страха, и захотелось успокоить ее.

– Слушай, не переживай ты так и не принимай близко к сердцу эти дурацкие бредни о русских, – сказала я Ани, проходя с ведром мимо стола, где она, присев на табурет, вела в журнале свои ежедневные медицинские записи. – Увидишь, все окончится хорошо. Поверь, наши солдаты отнюдь не звери, не мародеры и не людоеды, они такие же, как все мы тут…

– Я не из-за этого… Приход сюда русских – еще не самое страшное и… и, может, в какой-то мере даже явится спасением для нас, – бесцветным голосом пробормотала она, глядя на меня снизу вверх всегда такими невозмутимо-приветливыми, а теперь мрачно-озабоченными глазами. – Ах, ты ведь ничего-ничего не знаешь! – внезапно вырвалось у нее. Явно колеблясь, – сказать или не сказать? – Ани крепко провела ладонью по враз заалевшему лицу, затем стремительно поднялась из-за стола.

Меня забрасывают тревожными вопросами о русских – какие они? Действительно ли, как пишут в газетах, основная черта русского характера – злопамятность и жестокость? Правда ли, что в своем мщении немецкой нации за развязанную войну советские солдаты не щадят мирное германское население, особенно изощренно убивают стариков и детей? Боже мой, как изменились эти люди, которые на протяжения трех лет лишь откровенно презирали нас, «остарбайтеров», хлестали за малейшие провинности по щекам или вызывали для расправы полицейских с дубинками, которые не считали нас людьми, а содержали как рабочий скот. Какой же лаской светятся сейчас при разговорах их глаза, как доброжелательны их руки, старающиеся истово поймать и пожать твою руку, и как подобострастны и льстивы их взгляды.

Но у меня нет чувства ненависти к ним. Прав был дядя Саша, когда сказал однажды, что придет время, и закон Судьбы воздаст всем по заслугам. Теперь это время близится, и закон Судьбы уже вершит свое правосудие. Вот и сейчас эти, недавние наши высокомерные и всемогущие хозяева лежат здесь, передо мной, – жалкие, бездомные, почти нищие. Я не то что злорадствую – нет. Как ни странно, мне даже жаль их.

После кофе, когда выдалась свободная минутка и мы присели возле небольшой, напоминающей нашу «буржуйку» печки, Бригитта, заливаясь слезами и шумно шмыгая носом, рассказала печальную историю своей семьи. Пока ее старший брат Кристоффер не погиб летом прошлого года где-то на Украине, мама была абсолютно здорова. Но с получением известия о его «доблестной кончине во славу Фатерланда и фюрера» она стала часто болеть и даже дважды лежала в госпитале. Когда началась эвакуация населения, здоровье фрау Гизеле снова резко ухудшилось, однако отец не захотел ждать, когда она поправится. Он был «наци», служил в местном гестапо и, собираясь в отъезд, говорил всем, что больше всего заботится о сохранности и благополучии своей семьи.

– Но по-моему, моего фатера в первую очередь волновала только его собственная участь, – шмыгая покрасневшим носом и глотая обильные слезы, говорила Бригитта, – потому что, когда с мамой случилось это – страшное, он не пробыл с нами даже одного дня. «Я не хочу попасть в лапы к русским, чтобы они содрали с меня живьем кожу», – сказал он и, взяв с собою моего младшего брата Руди, уехал вместе с ним на нашей повозке. А мне он заявил: «Ты дочь и должна до конца быть со своей матерью… Когда похоронишь ее и когда весь этот кошмар закончится, найдешь нас, если захочешь, через газеты где-нибудь на Западе. У англо-американцев…»

– Только я не буду его искать, – заключила Бригитта и тяжко, с протяжным всхлипом вздохнула. – Возможно, о Руди еще и сделаю куда-нибудь запрос, а о нем – нет… Скажите, фрейляйн Вера, – добавила она нерешительно, со страхом глядя на меня. – Скажите, ведь это неправда, что русские сдирают кожу с живых людей?..

Маленькая, запуганная до предела дурочка.

Валентин рассказал о себе. 22 июня 41 года у них в институте должен был состояться выпускной бал. А днем объявили, что началась война. Они – молодые выпускники – все-таки явились на свое торжество и после короткой, эмоциональной речи декана факультета все, как один, отправились в районный военкомат с требованием немедленно отправить их на фронт. На войну вчерашних студентов пока не пустили, но вскоре Валентина и многих его сокурсников послали на оборонительные работы под Гродно. Однако до места назначения они не доехали – их эшелон разбомбили. Вскоре последовала оккупация. С десяток парней, в их числе и Валентин, в течение полутора недель пробирались лесными чащобами на Восток, надеялись выйти к своим. А вышли однажды утром на тракт, по которому двигалась колонна немецких автофургонов… Такая, в общем, вот тоже печальная история…

В последний вечер Валентин – он уже знал об «абмарше» – посоветовал мне, если появится возможность, остаться здесь, в городе, сказал, что и сам приложит все усилия к тому, чтобы улизнуть от угонщиков. Но вот прошло уже три дня, а от него нет никакой весточки. Жаль. Обидно, что едва познакомишься с мало-мальски интересным человеком, как тут же приходится расстаться. И так бывает почти всегда. По крайней мере – со мной.

За последние дни и часы я нежданно-негаданно близко сошлась с Валентином Тумачевским (не буду и не хочу больше называть его здесь «паханом»), и даже в какой-то мере подружилась с ним. Нас сблизили разговоры о прежней, довоенной жизни, о школе – с моей стороны и об институте – с его, о преподавателях. Не знаю почему, но однажды мне вдруг захотелось поделиться с Валентином той давней болью и тягостной растерянностью, что остались в душе (и время от времени свербят ее до сих пор) после чтения старого, пожелтевшего парижского журнала «Новая Россия». Неужели в письме Раскольникова есть хоть одна правдивая фраза? Нет, я, конечно же, не верю ни одному его слову, но почему он – большевик, близкий Ленину человек, – почему он так зло, так страшно и беспощадно обвиняет нашего Сталина в предательстве ленинских идей, в уничтожении лучших людей страны? Если Раскольников действительно враг, говорила я, разве можно, балансируя уже на грани смерти, брать столь тяжкий грех на душу, разве возможно так умело фальсифицировать столь искренний всплеск человеческой обреченности и отчаяния…
Валентин был озадачен. Оказывается, он тоже никогда не слышал ранее фамилии Раскольников (разве что только у Достоевского), ничего не знал о нем. Мой сбивчивый рассказ явился для него таким же потрясением, как в свое время для меня и для Мишки чтение «Письма» в «Новой России». Валентин смотрел на меня с холодным осуждением. Откуда мне известно, что Раскольников близкий Ленину революционер? Не миф ли это? Существовал ли вообще такой человек на свете? Автором так называемого «Письма», говорил Валентин, несомненно, является какой-нибудь гнусный тип из белоэмигрантов. Ведь все эти отщепенцы, бежавшие в свое время, как тараканы, из России, люто ненавидят советскую власть, а заодно и всех нас (тут я невольно вспомнила добрейшего и милейшего Павла Аристарховича и внутренне не согласилась с ним). Они готовы все сделать для того, чтобы разрушить наш строй и вернуть в Россию старый кабальный режим. Словом, надо просто выбросить из головы этот кошмарный эмигрантский бред, забыть напрочь о «Письме» и никогда, нигде не упоминать о нем. Нигде и никогда.
Но, несмотря на столь категоричное решение, мы все-таки вскоре еще раз вернулись к запретной теме. В своих рассуждениях Валентин точь-в-точь повторил доводы покойного дяди Саши: «Это верно, что в последние предвоенные годы многих людей забирали и сажали в тюрьмы, – но ведь сколько у нас было врагов! Боже мой, сколько у нас находилось врагов! Иначе и нельзя было! Ведь ты сама же говорила, – убеждал он меня, – что сгоревшие дотла Бадаевские склады в Ленинграде – дело рук одного из таких вражеских наводчиков-диверсантов. – (Как-то я рассказала Валентину о памятной для меня сентябрьской ночи 41 года.) – Безусловно, могли быть ошибки, но, как правило, невиновных освобождали…» Кстати, семья Тумачевских тоже в какой-то мере пострадала. Мать Валентина, немка по национальности, в 1939 году была арестована, но уже через несколько месяцев вернулась домой. Правда, ей не разрешили работать на прежнем месте (она трудилась лаборанткой на каком-то заводе), но – ничего! – она вскоре устроилась на другое предприятие… Словом, ошибки, конечно, были, но умный человек поймет, что при подобном положении дел, когда страна наводнена врагами, разными там капиталистическими лазутчиками, лучше лишний раз перестраховаться, чем недостраховаться. Поймет и не будет в претензии…