Течения

За двадцать пять часов пути я выплакала всю Москву

Однажды одногруппница спросила, что бы я завещала сделать с собой после смерти. Я сказала, что мне все равно: если ты больше не владеешь телом, то как ты почувствуешь, правильно ли с ним поступили? На самом деле я думала так: только не гроб. Потому что каждый общежитский коридор – это бесконечный тесный гроб, семнадцать слева и семнадцать справа, друг на друге, пыльные и жадные, всегда голодные. Я уже в одном из них, мои кости и мое мясо.

Моя сест­ра Бэл­ла дав­но ска­за­ла мне, еще три­на­дца­ти­лет­ней, что секс — это как лет­ние ка­ни­ку­лы: ты ждешь от них при­клю­че­ний, люб­ви и ра­до­сти, а по­том все лето топ­чешь­ся в ку­ри­ном говне во дво­ре у ба­буш­ки.

В честь поступления родители подарили мне телефон с хорошей камерой, и я фотографировала себя, маму, собак, голубей, гору, персики на нашем дереве, соседских уток, два раза я сняла папу, а также бабушку, дедушку, все четыре грецких ореха, которые росли у них во дворе, их котов, свой детский велосипед «Аист», нашу машину, школу, каскадную лестницу в парке. Ты все равно не сможешь засунуть в телефон весь наш поселок и тем более город, смеялась мама, оставь и для Москвы немного памяти.

Первые пару недель в общежитии тебе весело и пьяно, но потом жизнь начинает сереть и истончаться. Из нее подсасывает пустота, она всегда голодная. Но не думай, что пустота высосет тебя сразу. Пустота экономна и расчетлива, ты ей будешь нужна все пять лет.

Секс — это как летние каникулы: ты ждешь от них приключений, любви и радости, а потом все лето топчешься в курином говне во дворе у бабушки.

(...) плащ, купленный в Москве, а не для Москвы.

(...) из мира, где поэзия ценится больше, чем возможность одеться к школе и не влезть в долги.

(...) просто он был симпатичным, рослым и дерзким, а я была отличницей-медалисткой с милым лицом, но не ботанкой, а той, что пьет пиво за гаражами, так что из нас получилась, как все говорили, красивая пара.

Я нена­ви­жу свою ро­дин­ку. В ней слиш­ком мно­го все­го та­ко­го, что со мной не со­че­та­ет­ся. Мне на­ме­ка­ют, что я долж­на быть ко­кет­ли­вой. Иг­ри­вой. Что я обя­за­на стать еще боль­шей жен­щи­ной, чем дру­гие жен­щи­ны. Но смот­ри, На­стя, не будь раз­врат­ной. У тебя и так вид та­кой… ну, ты зна­ешь, На­стя. А я все сде­ла­ла на­обо­рот.

Мне кажется, мы с тобой как сестры, - сказала она.

Нет, Вера, мы лучше.

Настюша, я думаю, ты пришла к себе, ты нашлась!

От разговоров про власть нам хотелось отряхнуться, как от праха незнакомого мертвеца. Внутри каждой из нас вились и переплетались, как сочные стебли, амбиции и желание любить, мы хотели приключений и передряг, искали нестабильности, а впереди видели большой личный успех, заслуженный и красивый. Политика казалась чем-то противоположным, она была неизменной, как содержимое запечатанного склепа. От политики тянуло дохлятиной.

В общежитии мне или совсем не хочется есть, или хочется съесть сразу все, что найдется. Я ем без удовольствия, через силу или, наоборот, чтобы заполнить чем-нибудь внутреннюю воронку. Когда моя маленькая пустотка оказалась здесь, она быстро спелась с огромной общежитской пустотой. Они все время переговариваются. И когда моя пустотка набирается сил, я запихиваю в себя что угодно, только чтобы она замолчала.

Я вдруг поняла, что нахожусь на том же расстоянии от Москвы, что и всю жизнь до этого. Только раньше она казалась мне веселым, сказочным городом, в розовых облаках и чуть приподнятым над остальной Россией. Теперь, вырвавшись оттуда, я поняла, насколько же душной камерой была Москва. Со своего холма мне было видно, как облака осели, и оказалось, что все это время они закрывали чудовищный фундамент из трупов таких же девочек, как я.

Моя родина жаркая, влажная, съедобная. Ее сок течет по подбородку и склеивает пальцы, ее травы хлещут лодыжки и колют пятки, проникают в кожу, уши, под ногти. Кусты переплетаются и дергают друг друга за ветки девять месяцев в году. Моя родина не замерзает и редко покрывается снегом, он задерживается только на горных макушках зимой. Их видно с любой улицы нашего поселка.