Цитаты из книги Abbitte

Единственным приемлемым решением проблемы было бы отменить прошлое.

У нее зеленые глаза, острые скулы, впалые щеки, и в ее молчаливости угадывается некая нервность, предполагающая сильную волю и легкую воспламеняемость.

медсестре любая вонь нипочем

Согласна с тобой насчет французского хлеба – после него уже через десять минут снова ощущаешь голод. Много воздуха – и ничего существенного.

Прийти на помощь человеку, оказавшемуся в подобном положении, было безумием, не прийти – подлостью.

Везде нужно устраиваться с удобствами.

<...> Брайони посетила смутная догадка: волшебная сказка с замками и принцессами для нее закончилась, пришло время реальности. А в этой реальности между людьми, обычными, знакомыми ей людьми, происходит много странного: одни имеют необъяснимую власть над другими, и очень легко воспринять увиденное в неверном, совершенно превратном свете.

Человеческий организм, как и любой другой, есть материальный объект, его легко повредить, но трудно исправить.

Легко вывести: "Ей было грустно" - или рассказать, что делает человек, когда он грустит, но что есть сама грусть, как объяснить её, чтобы читатель почувствовал её гнетущую сущность?

Нeсчастными людeй делают не только пoрoчность и интриги, недоразумения и неправильное понимание, прежде всего таковыми их де-лает неспособность пoнять прoстую истину: другие люди так же реальны.

Людина часом надто багато бере на себе в марнославному пориві самозвинувачення.

… у Брайони никогда не было секретов. Стремление к гармоничному, упорядоченному миру лишало её возможности совершать безрассудные поступки.

Да, она была всего лишь ребенком. Но не каждый ребенок своей ложью отправляет человека в тюрьму. Не каждый ребенок так целеустремлен, злобен и так настойчив: никаких колебаний, ни малейших сомнений.

Чтобы не подвергать себя опасности, следует писать неопределенно, расплывчато.

Как Вы поймете, мы отнюдь не считаем, что художник обязан откликаться на злобу дня. В сущности, он поступает мудро, если игнорирует войну и посвящает себя иным материям. Поскольку художник не может оказать влияния на политику, он должен использовать военное время, чтобы совершенствоваться на иных эмоциональных уровнях.

А в этой реальности между людьми, обычными, знакомыми ей людьми, происходит много странного: одни имеют необъяснимую власть над другими, и очень легко воспринять увиденное в неверном, совершенно превратном свете.

Пусть он ей постоянно лгал и едва ли любил, она все равно ценила его внимание: ведь ему приходилось на протяжении долгого времени искусно придумывать отговорки, чтобы проявлять заботу о ней. Его уловки были формой признания важности сохранения их брака.

Ненависть оказалась таким же чистым чувством, как любовь, но лишенным страсти и рассудочно-ледяным. В ней не было ничего личного <...>