Thrice the brinded cat hath mew`d

Надо бояться не мертвых, — подумала я, — а живых. Только живые могут отправить тебя в царство мертвых».

Когда ты не помнишь свои сны, это хуже всего, поскольку ты возвращаешься в реальность, не зная, что делала и где была.

Поднятый подбородок, расправленные плечи и уверенная походка — зачастую этого достаточно, чтобы тебя никто не тронул, кроме самых придирчивых швейцаров.

Реальная жизнь — сущая путаница, и не стоит об этом забывать. Надо научиться не ждать от нее слишком многого.

Есть магия, которой нельзя делиться. Даже слова лишат ее всей силы.

Мне всегда казалось, что зеркала — очень грустная штука, потому что они удваивают место в доме, которое должно быть заполнено любовью.

"Люди, которые облизывают пальцы, перелистывая страницы, также ужасны, как те, кто сморкается в скатерть", - однажды заметила Даффи, и я бросила эту привычку.

Может, я девочка, но я не идиотка.

Неужели это говорит Флавия де Люс? Флавия де Люс, презирающая светскую болтовню, как мангуст презирает змею, трещит о погоде в каком-то забытом богом углу Англии, просто чтобы вдохнуть искусственную жизнь в умирающую беседу?

<...> если ты сам не возьмёшь дело в свои руки, его возьмёт кто-то другой.

Как сказать Кларенсу, что найти очередной труп — это вовсе не ужасно? Напротив, это вдохновляет, не говоря уже о том, что стимулирует и радует.

Как я могла сказать этому прекрасному человеку, что убийство заставило меня чувствовать меня такой живой?

«Люди, которые облизывают пальцы, перелистывая страницы, так же ужасны, как те, кто сморкается в скатерть», — однажды заметила Даффи, и я бросила эту привычку.

Это был вопрос, но не вопросительный.

Его офис напоминал пещеру, вырезанную в скале из книг. От пола до потолка, от стены к стене — повсюду были угрожающие обвалиться стопки книг. Любая доступная поверхность служила основанием для шаткого книжного сооружения, и эти горы напомнили мне Пизанскую башню или огромные термитники в Эфиопии, виденные на фотографиях.

В конце концов, именно Карл однажды рассказал мне, как во время плавания по Миссури он нырнул под заброшенный пирс и оказался лицом к лицу с раздувшимся утопленником. Как я могла его забыть?

«Забавно, я знал этого типа, – рассказывал мне Карл. – Его звали Бобби Райбек, и мы с ним ходили в одну школу. Он учился на год старше – в восьмом классе. Я его узнал, хотя он раздулся и посинел».

Именно во время обмена крохами такой бесценной информации и рождается настоящая дружба.

– Господи, – произнесла я. – Почему же? Его смерть была необычной?

– Думаю, можно и так сказать. Его заклевали чайки, когда он охотился за птичьими гнездами. На острове Стип-Холм. В Бристольском заливе.

– В сезон гнездования? – уточнила я.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться.

– Наверное, – ответила Карла. – Тетушка Лу сказала, что осталось от него немного: обрывки одежды, кошелек и трубка.

– Некоторые люди мало нуждаются в обществе себе подобных, – произнесла я, словно в никуда <...>

По словам моей сестрицы Даффи, Толстой написал, что все счастливые семьи счастливы одинаково, а все несчастные несчастливы по-своему. «Как мы», – добавила она с жуткой гримасой. Что ж, Толстой ошибался. На самом деле дела обстоят наоборот, во всяком случае, судя по моему скромному опыту.

Почему жизнь этого отвратительного ребенка наполнена светом и теплом, в то время как моя – дождем и утратами?

Вздохнув, я закрыла книжку и вернула Криспиана на полку.

Его жизнь и моя непохожи, как день и ночь.

Я жевала и испытывала состояние, близкое к блаженству, одновременно рассматривая комнату. Как хорошо вернуться домой, лежать на своих подушках, прислушиваться к знакомому тиканью будильника, искать пятна на пожелтевших от ветхости викторианских обоях, где, если хорошенько присмотреться, затейливые красные виньетки складываются в голову дьявола, выглядывающую из банки с горчицей.