Моя жизнь: до изгнания

Обычно в советской прессе священнослужители и монашествующая братия обличались как сборище тунеядцев и мракобесов, одурманивающих народ, как печальный пережиток прошлого, от которого давно пора освободиться. Сегодня, с отменой коммунистической, а следовательно, и атеистической идеологии, воцаряется идея церкви, идея православия, и всё, что связано со священством и монашеством, окрашивается в сусальные тона и краски, доходящие до тошнотворной дореволюционной слюнявости журнала “Нива”. Но и в Спасителе, и в его учениках-апостолах всегда присутствует человек, со своими падениями и взлётами. Христос плачет и скорбит в Гефсиманском саду, апостолы, несмотря на просьбу бдеть, засыпают, Пётр отрекается от Учителя, Фома лезет пальцами в кровоточащую рану… А ведь это Христос и апостолы.

Сжигать полуистлевший хлам ещё куда ни шло. Но когда наша начальница привела нас в подвальную залу, где были свалены сотни старинных рам, начиная с пятнадцатого века и кончая девятнадцатым, украшенных ажурной резьбой с потрескавшейся позолотой, которые нужно было порубить и отправить в топку, я предпочёл топору лопату и лом и пошёл грести снег, колоть лёд и возиться с помойными вёдрами. Я понимал, что рука моя не поднимется уничтожить работу древних резчиков.

А сколько раз, забежав на пару минут в котельную отогреть окоченевшие от ледяного ветра руки у жара полыхающей печи. Я видел, как сдираются с подрамников и кромсаются картины малоизвестных скандинавских художников девятнадцатого века и вместе с разрубленными подрамниками отправляются в открытую дверцу печки, а стоящая рядом сотрудница Эрмитажа держит в руках толстенную книгу учёта приговорённых к ликвидации предметов и вычёркивает сожжённое. И вслед последней горящей кар- тине летит и книга учёта.

Вот и освободилось ещё одно подвальное помещение. Нету следов картин, нету книги учёта...

Что препараты, которыми меня накачивали, начинают действовать, я мог догадываться только по ухудшавшемуся день ото дня состоянию организма и затуманившемуся сознанию. Помнится одна из процедур, поначалу меня изрядно напугавшая.

В небольшой комнате без окон меня, раздетого догола, прикручивали к операционному столу, над которым висел гигантский вогнутый зеркальный отражатель, испещрённый неоновыми лампами различных геометрических форм.

Затем, смочив с головы до ног какой-то жидкостью, прикрепляли к волосам и телу электроды, так что я весь был обмотан проводами, подключёнными к металлическим шкафам-агрегатам со множеством счётчиков.

Потом надевали наушники, делали несколько внутривенных инъекций, после которых сознание слегка размывалось, и оставляли одного в кромешной тьме.

В туго прижатых наушниках раздавался негромкий мужской голос, монотонно бубнивший тексты, состоящие из обрывочных фраз: "Абстрактная живопись. Импрессионизм. Враг, враг, кругом враги... враги... кругом..." Время от времени этот усыпляющий бубнёж прерывался оглушительными воплями "Мать! Мать Отчизна! Родина! Родина!! Родина!!!" И тут же вместе с воплями, от которых, казалось, мог разлететься череп, темнота взрывалась ослепительными разноцветными зигзагами, кругами, квадратами и линиями, вспыхивающими и многократно повторяющимися в зеркале отражателя. И снова темнота...

И в голове сумбур из цветных линий и многоугольников, а в наушниках монотонное чтение обрывочных текстов... И так много, много часов подряд. Казалось, больше я не смогу выдержать, заору, сойду с ума, забьюсь в истерике.

“ Я понял,что, идя к Богу мирским ли , монашеским ли путем, рано или поздно приходишь к себе, начинаешь осознавать, что Он с самого начала твоего пребывает в тебе, и особенно это раскрывает понятие бессмертия и вечности, в корне меняет отношение к людям. Ты научаешься терпению и прощению, понимая, что при всех недостатках в каждом человеческом существе живет Тот, кто учил нас Всепрощению. “ И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим “- слова молитвы обрели для меня истинный смысл “

“ Именно тогда временный поток будущего окутал мое сознание, а временный поток прошлого , несущий опыт долгих поисков, откровений и находок Великого Мастера (Ван Гога) , обратясь в мгновение, пронзил и озарил мое внутреннее существование. И я стал ДРУГИМ. Все, что окружало меня, что представляло какую-то реальность, ставило от нее в зависимость, перестало для меня существовать… С этого момента для Миши Шемякина был один путь – путь Ван Гога.А это означает Живопись, Краски, Цвет! И Работа, исступленная Работа! Только это – и больше ни-че-го! “

Диагноз "вялотекущая шизофрения" ставили инакомыслящим, если их уличали в религиозности, оригинальности, повышенном чувстве собственного достоинства, в реформаторстве, склонности к правдоискательству и недостаточной адаптации к социальной среде. Человек с таким диагнозом лишался права управлять автомобилем, поступать в высшие учебные заведения, становился невыездным. Перед каждым праздником или визитом в СССР крупной политической фигуры "вялотекущих" на всякий случай госпитализировали в психиатрическую больницу.

“ … годы,проведенные мной в Эрмитаже ввели меня в неповторимый мир “ метафизической всеобьемности “ ,духовно и и творчески обогатив. Понятие “ метафизической всеобьемности “ включало в себя все стены, нескончаемые потоки цветовых откровений, мраморные статуи, очаровывающие взор формами и линиями;приглушенные цвета старинных гобеленов; многоцветное стекло готических витражей; деревянные фигуры христианских мучеников;шедевры гротескного рисунка на итальянской майолике; уникальные ювелирные изделия из золота, серебра, слоновой кости… Расписные потолки,военные знамена над головами закованных в металл рыцарей…Изумляющая мастерством и пропорциями мебель различных времен,эпох и народов … Это все и было для меня “ метафизической всеобьемностью “ , завораживающей и облагораживающей душу, оставившей в ней неизгладимый свет и оказавшей огромное влияние на мое творчество.“

Психиатрическая тюремная больница в Ленинграде. Мне делали жуткие уколы транквилизаторов. Глубокой ночью будили, погружали в ледяную ванну. Заворачивали в мокрую простыню и помещали рядом с батареей. От жары батареи простыня высыхала и врезалась в тело.

Иосиф Бродский

Я должен пояснить читателю, что такое "ласточка", "мокрый конверт" и что из себя являет сера, о которой я часто упоминаю. Итак, по порядку.

"Ласточка" применяется в качестве наказания к провинившемуся. Больного кладут на живот, ноги и руки стягивают сзади полотенцами (ремни могут оставлять ненужные следы) и оставляют в этом положении часами. Тело затекает от неестественной позы, мышцы рук, ног, спины, всего тела начинают болеть и ныть.

"Мокрый конверт" также применялся в "исправительных" целях. Было два вида "конвертов" — мокрый и сухой. Простыня, намоченная в холодной воде, — "мокрый конверт", сухая простыня - "конверт сухой". Больного, лежащего в позе ласточки, туго заматывали в такой конверт, что усугубляло мучения бедного психа.

Сера использовалась чаще всего и служила мерой серьёзного наказания. От укола серы в ягодицу у больного сразу повышается температура, зашкаливает за 39. По всем мышцам растекается невыносимая ноющая боль, длящаяся часами.

На фоне серой и безликой толпы ленинградских жителей шестидесятых годов эта парочка выглядела более чем странно. И тем не менее ни разу Дапертутто с его "ведьмой" не задерживала милиция или бдительные глазастые дружинники, следящие за благопристойным видом граждан города-героя. В те времена дружинники (в основном это были молодые парни) имели право остановить любую длинноволосую особь мужского пола, свезти в отделение дружины и остричь наголо возмутителя советского эстетического уклада. Или же прямо на улице разрезать до трусов брюки-клёш на моднице, рискнувшей выйти в них на улицу.

...А все же мы - волчье племя!
Такими нас сделало время,
Время слепых и глухих.
Мы все - бунтари-одиночки
С болотной, питерской кочки
По-прежнему бъём в поддых.

Последняя четверть века -
Дрожит на ветру, как калека,
В тупой двухсистемной мгле.
Какое нам дело до прошлых,
До нынешних злобно-дотошных
На проклятой трижды Земле.

Мы - мальчики шестидесятых!
Выцветших, рваных, щербатых,
Скомканных дней и ночей.
Магнитофонной плёнкой
Хлещет Высоцкий, как плёткой,
Душные души людей.

В питерской нашей общаге.
Яростным светом Шемякин
Вызвездил многим путь.
Рушатся книжные полки,
Не приручаются волки
Жрать ежедневную муть!...

...Всюду - серые тени
Серую лапу сосут...
Памятник наших свершений -
Питерских мальчиков бунт.
В последнюю четверть время
Спустило цепных псов.
Но - живы мы волчье племя
Шестидесятых годов!