Пена дней

Я всегда хочу лечь на ее подушку, сегодня вечером мы снова из-за нее подеремся, моя кажется ей слишком жесткой, она даже не проминается под ее головкой, и потом я все-таки ложусь на свою подушку, и она источает аромат ее волос. Никогда больше я не буду его вдыхать…

Скромное жалованье инженера не позволяло Шику жить так же, как рабочие, которыми он, по идее, должен был командовать.

Она высвободилась из объятий Колена и, схватив его за локоть, потащила к эпицентру потоотделения. По пути они налетели на двух вновь прибывших гостей остроконечного пола, заскользили по паркету, сворачивая в коридор, и, прибежав через столовую, присоединились наконец ко всем остальным.

- ...а вокруг разложил веточки мимозы необыкновенной: знакомый ему садовник получил этот новый сорт от скрещения мима и розы, которая вместе с невинностью потеряла и букву "р". ©

— Такова жизнь, — заключил Шик.

— Нет, — сказал Колен.

Того, чего не имеешь — не потерять, что имеешь — не уберечь.

— Но, скажите, какое отношение имеет починка кресел к канцелярской работе? — спросил Колен.
— А вы что, позвольте вас спросить, на пол садитесь, когда занимаетесь канцелярской работой? — с издевкой спросил директор.

— Добрый день, Николя, — ответил Шик. — Скажите, у вас нет племянницы, которую зовут Ализа?
— Есть, месье, — подтвердил Николя. — И, смею заметить, весьма красивая девушка.
— Между вами большое фамильное сходство, — сказал Шик, — хотя по линии бюста некоторое различие имеется.

Вы лишите меня средств к существованию. Как мне получать авторский гонорар, если я буду мертв?

В другой витрине толстяк в фартуке мясника резал младенцев. Это была наглядная пропаганда общественной благотворительности.

Витрины цветочных магазинов никогда не закрывают железными шторами. Никому и в голову не приходит красть цветы.

Она вечно ждала его, делила с ним жизнь и этим вполне довольствовалась. Но разве можно допустить, чтобы женщина оставалась с вами просто потому, что она вас любит?

Колен отложил гребень и, вооружившись маникюрными ножницами, подрезал наискосок уголки своих матовых век, чтобы придать тем самым своему взгляду таинственность. Ему часто приходилось повторять эту операцию, поскольку веки у него отрастали очень быстро.

Обжорство он прощал только мужчинам, для которых оно имеет еще какой-то смысл и не умаляет присущего им достоинства.

Ведь это было единственное, что он умел делать, — терпеть, когда его выставляют за дверь.

— Не приближайтесь ко мне!.. — поспешно выкрикнул он.
— Но… я же не двинулся с места… — сказал Колен.
— Да-да, — пробормотал директор, — все так говорят… А потом…

— Сколько им лет? — коварно спросил Колен.
— Точно не знаю, — сказал Николя. — Но на ощупь я дал бы одной не меньше шестнадцати и не больше восемнадцати другой.

“В медицине, знаете ли, сам черт ногу сломит”