Прислуга

Джонни ласково улыбается в ответ и не шипит: «Я же тебе говорил», а шепчет: — Ты выглядишь роскошно. Но если вдруг замерзнешь, то можешь набросить мой пиджак.

Но тут в мужские руки впиваются ноготки жен, тоже уставившихся на это явление, и мужские лбы тут же хмурятся. В глазах, впрочем, сожаление — по поводу неудачного брака (она никогда не позволяет мне повеселиться), воспоминаний о юности (и почему я не поехал в Калифорнию тем летом?), о первой любви (Роксанна…). Все это занимает не более пяти секунд, а затем остаются лишь пристальные взгляды.

Белая леди никогда ничего не забывает.
И не остановится до самой вашей смерти.

"если… книжку напечатают и все узнают, кто мы такие? – спрашивает робкая Винни. – Как ты думаешь, что с нами сделают? <...> Брат моего мужа… ему отрезали язык. Некоторое время назад. За то, что рассказывал людям из Вашингтона про ку-клукс-клановцев. Думаете, нам тоже отрежут язык? За то, что говорили с вами?
Отрежут язык… Боже, мне это не приходило в голову. Я-то боялась тюрьмы, ложных обвинений, штрафов…".

На столе в золотой рамке стоит фотография мисс Сели и мистера Джонни у алтаря, и я решаю рассмотреть поближе, что он за мужчина. Надеюсь, жирный и коротконогий – на случай, если придется убегать.

Когда вы совсем ребенок, вам задают лишь два вопроса - как тебя зовут да сколько тебе лет, и отвечать нужно правильно.

Однажды у меня было очень тяжело на душе, я, наверное, думала, что есть много того, из-за чего стоит огорчаться, - бедность, холодная вода, больные зубы, всякое такое. Но он обнял мою голову, крепко прижал к себе и долго-долго не отпускал. Когда я подняла голову, то увидела, что он тоже плачет, и он...сделал то же самое, что я сделала для тебя, так что ты поймешь. Он прижал палец к моей ладошке и сказал...попросил прощения.

Вы не должны судить себя по тому, как эта женщина на вас смотрит.

Все любезны, вежливы и два часа напролет только и делают, что соглашаются друг с другом. Ничего интересного.

Малышка идет обнимать маму, крепко, почти отчаянно, но мисс Лифолт, та уже роется в сумочке и отталкивает дочку. Похоже, это не слишком огорчает Мэй Мобли, она привыкла — и вот это для меня тяжелее всего.

Открой мне, как научить Малышку быть доброй, любить себя, любить других, пока я еще с ней…

Я — за машинкой пишущей, изливая на бумагу то, что не хватает духу произнести вслух.

Молнией проносится воспоминание о Чарльзе Грее, единственном поцелуе в моей жизни. Как я отодвинулась тогда, решив отчего-то, что поцелуй предназначался не мне.

Наверное, у меня «зависимость». Любимое словечко мистера Голдена. «Все зависимые — идиоты».

А для кого я пишу-то, — усмехается она. — Господу не соврешь.

“I wash my hands, wonder how an awful day could turn even worse. It seems like at some point you'd just run out of awful.”

“Down in the national news section, there's an article on a new pill, the 'Valium' they're calling it, 'to help women cope with everyday challenges.' God, I could use about ten of those little pills right now.”

“Oh, it was delicious to have someone to keep secrets with...It was having someone look at you after your mother has nearly fretted herself to death because you are freakishly tall and frizzy and odd. Someone whose eyes simply said, without words, "You are fine with me.”

“I don't know what to say to her. All I know is, I ain't saying it. And I know she ain't saying what she want a say either and it's a strange thing happening here cause nobody saying nothing and we still managing to have us a conversation.”

“I have decided not to die.”