Прощание с Матерой

За-ради солнышка, когда боле ниче бы и не было, можно жить.

Мечтают в девичестве, приготовляясь к жизни, ничего о ней еще толком не зная, а как почал тебя мужик да обзавелась семьей – остается только надеяться. Но и надежды с каждым годом все меньше, и она тает, как снег, пока не истает совсем, впитавшись в землю, – и вот уже перед тобой не надежда, а парком дымящиеся из-под земли воспоминания

Послужила, выходит, службу. – И протянул: – По-е-ехала!
Слово это – «поехала» – не выходило потом у Дарьи, из головы и стало главным, все объясняющим, ко всему, что происходило вокруг, приложимым

По прибитому бьем. Человек сотворен, жить пущен, а ему, ишь, другого себя подавай. Запутался, ох, запутался, вконец заигрался.

Говорит: живи, Дарья, покуль живется. Худо ли, хорошо - живи, на то тебе жить выпало. В горе, в зло будешь купаться, из сил выбьешься, к нам захочешь - нет, живи, шевелись, чтоб покрепче зацепить нас с белым светом, занозить в ем, что мы были. К нам, говорит, ишо никто не обробел, не было и не будет такого разини

В городе-то я была, посмотрела – ой, сколь их бежит! Как муравьев, как мошки! Взадь-вперед, взадь-вперед! Прямо непроворот. Друг дружку толкают, обгоняют… Упаси бог! Глядишь и думаешь: это где же земли набраться, чтоб их всех опосле захоронить? Никакой земли не хватит. И ты туды же: галопом в одну сторону поскакал, огляделся, не огляделся – в другу-у-ю. Чтоб, не дай господь, не остановиться на месте.

А какая тут охота. На своем-то месте мы бы, старухи, ишо ползали да ползали полегоньку, а вот погоди, сковырнут нас, и зараз все перемрем.
– Кто это, интересно, позволит вам умирать?
– А уж на это мы команду спрашивать не будем. Как-нить сами, – незаметно, в свою очередь, задираясь, говорила Дарья. – На это уполномоченных, чтоб приказы подавал, ишо не додумались назначать. Вот и мрут люди как попадя, что разнарядки такой нету.

Все, что живет на свете, имеет один смысл – смысл службы. И всякая служба имеет конец

Пускай туда смотрят и утешаются люди, но то, что они считают мечтами, всего лишь воспоминания, даже в самых дальних и сладких рисованных мыслях – только воспоминания. Мечтать никому не дано.

Че нас без пути пужать? – спрашивала Дарья.
– А чтоб непужаных не было.

Под лицом надобно уважение к людям иметь, а не одну шляпу.

Это вы получили себя, что ежли видом не видать, ежли пощупать нельзя, дак и нету. В ком душа, в том и бог, парень. И хошь не верь - изневерься ты, а он в тебе же и есть. Не в небе. А боле того - человека в тебе доржит. Чтоб человеком ты родился и человеком остался. Благость в себе имел. А кто душу вытравил, тот не человек, не-е-ет! На че угодно такой пойдет, не оглянется. Ну дак без ее-то легче.

А сын его пошел дальше - не все же тут задерживались. А сын сына еще дальше. Это закон жизни, и его не остановить, и их, молодых, тоже не остановить. На то они и молодые. Пожилые, значит, остаются на обжитых местах, остаются еще больше их обживать, а молодые, они так усьроены, наверно, они к новому стремятся. Ясно, что они первыми идут туда, где труднее...

Тятька говорел...у нас тятька ко мне ласковый был. Говорит: живи, Дарья, живи, на то тебе и жить выпало. В горе, в зле будешь купаться, из сил выбьешься, к нам захочешь-нет, живи, шевелись, чтоб покрепче зацепить нас с белым светом, занозить в ем, что мы были.

Что толку мучиться и стыдиться, если никому твой стыд не надобен, никто его не ждет и ни одна душа, пред которой хотелось бы повиниться, на него не ответит?

Человеческий спрос часто неразборчив: на кого пальцем покажут, того и метит, того и судит, и человеческая вина нередко прилипает без глаз.

Переделывать, возвращать свою работу всегда приятного мало.

Тут все знакомо, обжито, проторено, тут даже и смерть среди своих виделась собственными глазами ясно и просто – как оплачут, куда отнесут, с кем рядом положат, там – полная тьма что на этом, что на том свете.