В те дни четвертое отделение увлекалось книгами Федора Сологуба.

Оскорбительные когда-то слова вдруг приобрели необычайную прелесть.

Влажный туман наползает с поля. А трамвай все идет по прямым, затуманившимся рельсам, и остаются где-то сзади обрывки песни.
Я ласк материнских с рожденья не знал,
В приюте меня не любили,
И часто смеялися все надо мной,
И часто тайком колотили.

А республика Шкид, покалеченная пожаром, долго не могла оправиться от нанесенной ей раны, как не может оправиться от разрушений маленькая страна после большой войны.

«Ну его к черту!» — подумал он, что относилось в равной степени и к Японцу, и к суду Древней Руси.

Под страхом смерти
мы требуем оставления
в школе
П.И. Арикова!!!

— Вам Гришу? — спросил, усмехаясь, Мамочка. — Ну, так Гриша велел вам убираться к матери на легком катере.
Шлет вам привет Нарвский совет, Путиловский завод и сторож у ворот, Богомоловская улица, петух да курица,
поп Ермошка и я немножко!

Рассуждал он, несмотря на свои четырнадцать лет, как взрослый, а правилом себе поставил: "Живи так, чтоб тебе было хорошо"

– Конечно, я не дам себя обыскивать задарма всякой шпане... Но если Мендель врет, не краснея, что видел, как я сунул его поганые яйца в карман, - ладно, согласен. Спорим на сто "лимонов", что у меня нет твоих яиц. Обыскивай. Не найдешь - плати денежки. Идет?

Не знаю почему, но тяжелая тоска давила меня, - вероятно, я объелся пирожками.

— Прости, — говорит Петька. — Я виноватый во всем.
И стал Пятакову рассказывать насчет дров. А Пятаков хохотать начал. И так хохотал, что повязка его на нос сползла.
— Дурак! — говорит. — Да разве ты виноват?.. Ведь сам я… Ведь я в тую ночь шестнадцать поленьев торговкам на кордон перетаскал.
— Врешь! — изумился Петька. — Врешь!.. Неужели верно?..
— Верно. Шестнадцать поленьев. А ты думал что, я за милую душу в реформу пошел? Нет, брат, нас на испуг не возьмешь.

А Петька с тех пор загрустил. О часиках стал думать. Так и забыл уж о них с ученьем-то, а тут снова…
Часто во двор стал выходить, дрова оглядывал. Много еще дров, далеко еще до места, где часики спрятаны.
Грустил Петька. Вздыхал. Однако утешал себя.
Бывало, подумает:
“Это еще ничего, что дрова. Дрова — пустяки. Могли на этом месте дом четырехэтажный построить…”

— Ну, — говорит, — это как хочешь. Тем для тебя лучше. Но сознаться ты все-таки должен.
— Спасибочки! — говорит Петька. — Что я — дурак сознаваться?.. Не дурак я…
Говорит чернявенький:
— Это, — говорит, — совершенно верно. Просто так — глупо сознаваться. Но если из-за тебя товарищ гибнет… Неужели ты можешь товарища предать?

И вот раз приходит к Петьке чернявенький. С книжкой приходит. Поздоровался, на койку Петькину сел.
— Скучаешь? — говорит. — А я тебе книжку принес. Интересная книжка. На вот, прочти…
Отмахнулся Петька.
— Знаю, — говорит, — какие это книжки. Политические… Со смыслом. Не хочу я ваших книжек политических.

Хворал Петька три недели. Целых три недели без памяти лежал и к смерти готовился.
Но не умер, а выжил. Не такой Петька парень, чтобы умереть.

Вот где-то вдали за окном паровоз загудел. Встрепенулся Петька.
“Ох, — думает, — хорошо сейчас на вокзале. На вокзале сейчас поезд московский встречают. Ребята наши все, поди, там. Карманы, поди, чистят у публики… Весело! А здесь лежи, как дурак, на простыночках…”

Залез Петька в ванну, в теплую воду. Вода помутнела сразу: шутка ли — в бане Петька лет пять не был.

...берет ему попался, как назло, очень большой, плоский, так что щупленький Мамочка был похож издали на какую-то сыроежку или поганку.

- Если б я не голодал, я бы к вам в преподаватели не нанялся.

- Объясните, в чем дело?
Вышел Янкель.

• Расскажи, - сказал Викниксор, - что случилось?
• Видите ли, Виктор Николаевич, - начал Янкель, - Василий Петрович действительно пробыл у нас в школе целый месяц, но за этот месяц он ровно ни шиша не сделал.
• Выражайся точнее, - сказал Викниксор.
• Ни фига не сделал, - поправился Янкель.