Песня учителя

Возьмем, например, палестинских подростков. Всю жизнь они считают себя пострадавшей в жестоком конфликте стороной, жертвами, не знающими иной жизни, кроме оккупации, унижений, дискриминации и ненависти. Если вдруг наступит мир, будет ли он им по плечу? Именно поэтому завершить войну бывает так сложно: война начинает питать сама себя, страдание порождает страдание, ненависть подкармливается ненавистью, а некоторые зарабатывают на войне и заинтересованы в ее продолжении. И кто же тогда проигравший?

... Это верно, но во всех остальных отношениях современную сцену военных действий вполне можно сравнить со сценами Тридцатилетней войны, и это Лотта непременно постаралась бы передать: общий хаос, размытый конфликт, непредсказуемость, когда твой вчерашний враг может оказаться завтрашним союзником, невозможность ориентироваться и вступать в долгосрочные отношения. И донести до зрителей, каким образом религией прикрывают жадность и жажду власти. Да! И еще как обычный человек пропитывается цинизмом, иначе не выжить, и в образах подобных людей каждый себя узнает! Однако надо показать, что циничный поступок, пускай совершенный от безысходности, повлечет за собой череду циничных поступков со стороны других людей, которые тоже силятся выжить; надо показать, как цинизм порождает цинизм.

Впрочем, еще можно сбежать на другой конец света, в Китай, например. Выучить китайский – это все равно что освоить иной способ мышления. Учить язык – это познавать образ жизни, а Лотта как раз нужно познать иной образ жизни, который позволит ей чувствовать то же самое, что она думает. В Китае ты шагаешь по улице под названием «Веди себя пристойно» и приходишь на перекресток «Помни о дне рождения матери». В Китае женщины носят имена Черный нефрит и Безжалостная красота, Нежная грусть и Ваше императорское высочество, а китайский иероглиф, обозначающий «кризис», удивительным образом связан с иероглифом, который имеет значение «возможность».

Она где-то читала, что жить надо, стараясь принимать доставшееся на твою долю безумие, бежать от него нельзя! А она – она собралась сбежать от смятения, и как же тогда быть с доверием? Ведь Лотта сама убеждала Таге Баста, что действительность нужно встречать, доверяя ей, она даже вообразила, будто такое доверие свойственно и бессловесному зайцу, убежденному, что лапа у него заживет. «Ну ладно, – сказала она смятению, – приходи, я приму тебя, выдержу и выслушаю все то, что ты скажешь мне». – И ей стало легче, по крайней мере, если сравнить с недавним ее состоянием, когда она пыталась просто тихо переждать тревогу. Дыхание постепенно наладилось, и Лотта поняла, сколько сил тратила на то, чтобы отвлечься. «Открыться смятению – это подвиг», – подумала она.