Последние истории

Думаю, как бы я отнеслась к прочитанному, если бы понятия не имела, что автор - нобелевский лауреат. Взялась бы за чтение? Не сдалась бы после первых тридцати страниц, смутных и невнятных? Они и сейчас представляются такими: будто пролили что-то на книгу, и буквы, слова, абзацы - все куда-то поплыло и смазалось. Снимок без резкости. Может, такова и была задумка, но после нескольких крючков, брошенных автором, ожидалось большее.

И все же первая история «умирания» оказалась самой живой, остальные части - надуманны, с них сброшен ореол таинственности и мистификации, в который первая история была аккуратненько упакована. Получилось какое-то недо-: недосказанность, недокрученность, недомученность, недоумирание. Атмосферное нагнетание постепенно сходило на нет, и в последней истории - уже совершенно водянистой, напрочь было утрачено, а повествование того и гляди могло скатиться в сентиментальное женское чтиво. История с трупом мужа не дотягивает даже до того, чтобы назвать ее мерзкой, хотя, видимо, подразумевалась таковой. Сюжетные повороты не так круты и оригинальны, как намекалось, но они, в отличие от других историй, хотя бы есть. В первой - явная спекуляция на страданиях животных, это всегда удар ниже пояса, запрещенный прием, прибегать к которому можно лишь в исключительных случаях, разве только по необходимости или при умении вплетать его в основное повествование.

Если бы героини были чуть более внятными, связи между ними - чуть более уловимыми, а отказ от словесных излишеств позволил бы выстроить стилистические границы... Как-то слишком много «если».

Некоторые словесные витиеватости делали чтение менее тягомотным. Но зачем, зачем, зачем так много слов? Начинаешь их расплетать, но они рассыпаются в руках и не остается ничего, кроме очередного «недо-» - недоумения. Ведь если шить что-то из нитей банальностей, то получится одна большая банальность, еще более явная и очевидная. А если нагромождать слова, собирая в кучу образы сомнительной свежести, за которыми осмысленности, то получается нечто вот такое:

«мысли - вечные, растяжимые атомы мира, звенящие, трепещущие, не имеющие начала и конца струны, космические снаряды, мчащиеся со скоростью света, будто посланцы иных галактик. Они вселяются в голову и сцепляются в бесконечные вереницы при помощи отдельных деталей, ассоциаций, аналогий. Вообще-то неизвестно, как именно это происходит, что удерживает мысли вместе, какие законы, да им и самим это неведомо, в законах они не нуждаются, просто подстраиваются под них, на мгновение складываются в великолепные четкие фигуры, фантастические снежные хлопья, коварно выстраиваются в цепи причин, поводов и следствий, чтобы затем в один миг все это разрушить и разбить, оборвать и перевернуть вверх дном, двинуться вперед, но не по прямой, а по кругу, по спирали, зигзагами; или, наоборот, исчезнуть, замереть, впасть в спячку и потом вдруг взорваться, хлынуть лавиной».

И так еще полстраницы, но какой смысл цитировать?

И понятно, что нет ничего нового под солнцем, но когда прописные истины подаются возвышенным тоном, с некой торжественной непоколебимостью... И в общем понятно, что это попытка связать телесное и метафизическое, прямая и настойчивая. Тело нам буквально преподносят, препарируют, но когда оно нарастает мыслями, они теряются и сквозь оболочку звучат глухо. А, может, не стоит примирять, разделять?

Прихожу к тому, что либо переросла, либо не мое. Возможно, верны оба варианта.

Ольга Токарчук получила Букера в 2018 за роман «Бегуны», в 2019 - Нобелевку по литературе. А в 2004 написала "Последние истории.
Про смерть физическую и не только, о границах между жизнью и смертью. Да и про всю жизнь в целом.
Первые 2 части романа – вот прямо на одном дыхании, держат в каком-то оцепенении и напряжении, а 3-ая показалась мне слегка затянутой.
Но написано, безусловно, талантливо: богатый язык, отличные описания, полная атмосферность.

Три поколения женщин размышляют о жизни и смерти. Самая юная, конечно, больше о жизни, а старшая - о конце пути, которого не миновать. ⠀

Это неспешное повествование, полное выпуклых, живых деталей. Заговоренная проза, обостряющая рецепторы и заставляющая чувствовать теплую шероховатость грубой деревянной столешницы, вдыхать морозную тишину Карпат, ощущать между пальцами спутанную шерсть умирающего пса.

Меня больше всего тронула вторая история о пожилой паре, живущей высоко в горах. Старый Петро умер, как назло, сразу после щедрой метели, дорогу замело, и о стариках соседи вспомнят нескоро. Но супруга нашла способ, как привлечь внимание односельчан...а пока можно вспомнить совместную жизнь, в которой конечно было разное. И каким бы хмурым молчуном не был Петро, без родного тепла рядом все постепенно теряет краски. ⠀

Можно было догадаться, что название следует понимать буквально: "последние истории" - это истории об умирании и смерти. Смерть по Токарчук вовсе не страшна, и приходит вовсе не мгновенно. Нет никакой "земли в хрипящем горле" - а просто постепенно начинаешь обходиться все меньшим количеством вещей, интересоваться все меньшим количеством вещей, все больше принимать как должное, все больше прирастать к месту. Собственно, в естественном порядке вещей так и бывает, когда смерть является лишь логическим продолжением доведенной до точки старости.
Книга представляет собой три истории женщин из одной семьи: мамы - бабушки - внучки. Несмотря на разницу в возрасте, в каждой из них, включая внучку (которая уже вполе взрослая женщина с сыном-школьником) чувствуется какой-то налет старости и умирания, начала конца, дряхления, перехода в неживое. Причем даже не скажешь, в ком больше - во всех одинаково, что доказывает, что кровь не водица. Истории разные по сюжету, но совершенно одинаковые по духу. Героини не двигаются, и это основное объединяющее в сюжете, пожалуй. Каждая статично остается в тех обстоятельствах, в которых оказалась в начале своей истории, хотя здравый смысл говорит читателю, что вообще-то из некоторых следовало бы активно выбираться.
Бабушка тихо живет со своим только что умершим мужем. Зима, гора, никуда не пройдешь, связи нет, а труп ее вовсе не пугает, он и при жизни, похоже, не был живчиком. Мать так же "приживается" у людей, пожилой пары, у которых оказалась соверешенно случайно и не должна быть. Дочь сидит на экзотическом острове в теплом море, как будто это глухая занесенная снегом восточно-европейская деревня - так же от ее истории немного тоскливо и неуютно.
Возможно, это как раз признак жизни - попытки активно изменить ситуацию, в которой оказался. И активное перемещение в пространстве, а не только по времени, где тебя несет потоком, а ты и не замечаешь, как мимо движутся берега.
Повествование очень лиричное, приглушенное, но безусловно мастерское. И вот я пока читала, думала, ну да, это все очень славно написано, это все есть и у Кундеры, и в гораздо большей степени - у Павича, вся эта бытийность, помноженная на красивый язык и Восточную Европу. Но не на Нобелевскую премию (почему ее тогда нет у Павича и Набокова, например)? С другой стороны, все премии в той или иной степени - политизированный шлак, а Токарчук правда милая и хороший писатель вне зависимости от.

Название романа следует понимать буквально. Последние истории трёх поколений одной семьи, их соприкосновение со смертью. Все члены которой несчастны, сломлены, от них "веет холодом".

Автор размышляет на тему смерти, не как отдельной инстанции, а как части жизни. О примирении с ее существованием. Постижение этой темы - это своего рода, освобождение от пелены, возможность выдохнуть и насладиться жизнью.

На протяжении всего чтения меня не покидала мысль - "как же важно в этом мире найти себя, свой путь, силу духа, который  поможет пройти этот путь". Иначе и в 20 лет можно стать стариком, либо умереть морально, душой - это ведь страшнее смерти физической.

Роман написан красиво и легко, но нужно быть готовым к вдумчивому чтению.