Цитаты из книги Auferstehung

Так же, как в одной поваренной книге говорится, что раки любят, чтобы их варили живыми, он был вполне убеждён, и не в переносном смысле, как это выражение понималось в поваренной книге, а в прямом, - думал и говорил, что народ любит быть суеверным.

"Если бы,-писал он,-бактерия наблюдала и исследовала ноготь человека,она признала бы его неорганическим существом.Точно так же и мы признали земной шар, наблюдал его кору, существом неорганическим.Это неверно".

...не считал также бесчестным то, что он обобрал влюбленную в себя жену и свояченицу. Напротив, считал это разумным устройством своей семейной жизни.

«Что же это: большое счастье или большое несчастье случилось со мной?»

"И как они все уверены, и те, которые работают, так же как и те, которые заставляют их работать, что это так и должно быть, что, в то время как дома их брюхатые бабы работают непосильную работу и дети их в скуфеечках перед скорой голодной смертью старчески улыбаются, суча ножками, им должно строить этот глупый ненужный дворец какому-то глупому и ненужному человеку, одному из тех самых, которые разоряют и грабят их", – думал Нехлюдов, глядя на этот дом.

Нехлюдов был недоволен собой. Чем он был недоволен, он не знал, но ему все время чего-то было грустно и чего-то стыдно

Только бы не похудеть. А то пропадёшь.

– Не то мы делали, нет, не то. Не рассуждать, а всем сплотиться… и уничтожать их. Да. – Да ведь они тоже люди, – сказал Нехлюдов. – Нет, это не люди, – те, которые могут делать то, что они делают… Нет, вот, говорят, бомбы выдумали и баллоны. Да, подняться на баллоне и посыпать их, как клопов, бомбами, пока выведутся…

– Поэт, фантазер, такие люди не выдерживают одиночки, – сказал Новодворов. – Я вот, когда попадал в одиночку, не позволял воображению работать, а самым систематическим образом распределял свое время. От этого всегда и переносил хорошо.

Нехлюдова он презирал за то, что он «кривляется», как он говорил, с Масловой, и в особенности за то, что он позволяет себе думать о недостатках существующего устройства и средствах исправления его не только не слово в слово так же, как думал он, Новодворов, но даже как-то по-своему, по-княжески, то есть по-дурацки.

– Я думаю, обижен простой народ, – сказала она, вся вспыхнув, – очень уж обижен простой народ. – Верно, Михайловна, верно, – крикнул Набатов, – дюже обижен народ. Надо, чтобы не обижали его. В этом все наше дело. – Странное представление о задачах революции, – сказал Новодворов и молча сердито стал курить.

– А вы сами-то как об этом думаете? – спросил Нехлюдов Марью Павловну. – Думаю, что Анатолий прав, что нельзя навязывать народу наши взгляды.

– Как это ты не хочешь в другом видеть ничего хорошего, – вдруг разгорячившись, сказала Марья Павловна (она была на «ты» со всеми). – Нельзя видеть, чего нет.

– Прощайте, мой милый, не взыщите с меня, но я, любя вас, говорю. Не общайтесь с людьми, которые у нас содержатся. Невинных не бывает. А люди это всё самые безнравственные. Мы-то их знаем, – сказал он тоном, не допускавшим возможности сомнения.

Пока ходили за письмоводителем, он увещевал Нехлюдова служить, говоря, что честные, благородные люди, подразумевая себя в числе таких людей, особенно нужны царю… «и отечеству», – прибавил он, очевидно только для красоты слога. – Я вот стар, а все-таки служу, насколько силы позволяют.

– Они все препротивные, твои protègèes.

– Нет, он бесподобен, – обратилась графиня Катерина Ивановна к мужу. – Он мне велит идти на речку белье полоскать и есть один картофель. Он ужасный дурак.