Дневник. Том 1. 1898–1945

Мне кажется, что Россией правит чудовищный бред сумасшедшего.

Меня поражает, с какой лёгкостью теперь все говорят о насилии.

Нет ни масля, ни яиц, ни мяса… В магазинах ничего нет.

У нашего поколения нет ни прошлого, ни будущего, одно тяжелое настоящее.

люди, ехавшие в трамвае, были ещё страшнее мертвецов … люди мёрли, как мухи на ходу

Жизнь унизительная до последней степени.

Я думала, надеялась, что худшие времена прошли, а они, оказывается, опять наступили.

Коммунизм с нами делает то же самое: мы все время равняемся по низшему

Жуткое ощущении щупальцев спрута, от которых не уйти.

Сейчас люди не верят своей собственной тени – а вдруг как она служит в ГПУ.

Дети всё время хотят есть. Это мучительно.

Какой ужас: целому народу жить под подозрением во вредительстве и контрреволюции и под страхом смертной казни.

В торжество коммунизма я не верю абсолютно, как не поверила бы в необходимость кастрации целого народа. Если бы целый народ можно было кастрировать, то по его вымирании на его место пришли бы другие…

Наша церковь, трусливая и пассивная, народом не занималась, а теперь видны плоды. Наши мужики никогда не слыхали ни одного культурного слова.

У меня не дневник, а слезница.

Шёл снег, деревья в вышине тихо, тихо толпились вокруг церкви, напоминали деревню, из полуоткрытой двери просачивался уютный, мирный розоватый свет, такой далёкий от нашей бурной военной жизни. А среди тихих деревьев медленно плыл вверх стратостат. (1 января 1943 г.)

Вышла вчера на набережную около 8 часов вечера с 12-й линии и остановилась. Весь противоположный берег Невы залит закатным солнцем. Окна сияют, как расплавленное золото. Верхний тамбур Исаакиевского собора переливается, как огонь маяка, больно глазам. Английская набережная, Адмиралтейство, Зимний и дальше - всё горит. Трамвай не шёл, пошла пешком через Николаевский мост; закат догорел, набережные потускнели. Нева ходила ходуном и отливала синей сталью и голубым перламутром. А по зелёно-голубоватому небу розовым пламенем горел разметавшийся костёр лёгких облаков. Дух захватывает от этой красоты. (17 апреля 1943 г.)

Собственно, к каким я пришла выводам за это время? К самым грустным, а именно: что ужаснее нет жизненного строя как семейный. Семья – это такой ужас, такой, унижающий в человеке все человеческое, строй.

Я чувствую, что совершенно не способна к такой жизни, уж и теперь достаточно вкусила сладости семейной жизни. Я буквально никого не обвиняю, но мне страшно тяжело дома; я понимаю вполне, как можно очертя голову замуж выйти за первого встречного или пасть еще гораздо ниже. Может, Соничка Бороздина так и поступила; я, конечно, не сделаю ни того, ни другого, только бы мне поскорее латынь изучить; отчего у меня так мало силы воли и характера? Это прямо ужасно и возмутительно. Я ничего не делаю того, что хочу делать. Кроме того, я заметила, читая определение ординарных людей в «Идиоте», я глубоко была поражена тем, что так ужасно ординарна, что ничего-то во мне нет оригинального. Это грустно. Вообще я чувствую в себе полную несостоятельность: ни глубины, ни чуткости, ни серьезности чувств, ни оригинальности, ни даже смирения и кротости.

Где золото, содранное с церквей, где золото, выпаренное у жителей. Я думаю, много ушло к сионским мудрецам.

Мы 23 года были потенциальными смертниками, а сейчас завершение всей эпохи.

Мы в грозовом кольце.

Ужасно, когда все зависит от воли обезумевшего фанатика.

Наша жизнь по советской расценке много дешевле тех бомбЮ, которые на нас потратит Германия

Бедные, бедные мы овцы. Но русский народ заслужил это. Он не сумел отстоять своей религии, своей старины, на которую ему наплевать.

Нигде нет такого бесчеловечного формализма, как у нас.

Россия не может погибнуть, но она должна понести наказание, пока не создаст изнутри свой прочный фашизм.

Боже мой, до чего человечество регрессирует. Страшно за людей.

Мы, пан-европейцы – это уже вчерашний день

Нельзя поработить нации, давшие миру Толстого и Достоевского, Шекспира, но патриотизму он людей научит, и даст бог, подрежет оккультное масонство.

Каково сейчас бедному дураку, поверившему, что он и взаправду великий…

Ленинград через три месяца войны остался без хлеба и всего прочего

У иудеев по отношению к России нет ощущения родины

И почему немцы везде с превосходящими силами?

Люди вырывают у детей и женщин хлеб, воруют все, что могут.

Великий Сталин дает нелюбимому Ленинграду умереь голодной смертью

Мрут, мрут безостановочно.

Все умрем и нас засыплет снегом. Во славу коммунизма.

Город покойников. «Колыбель революции» расплачивается за свою опрометчивость.

Чувствуется ненависть к культурному человеку, зависть.

Город замерзает. Кто виноват? Кроме блокады, конечно, система: отсутствие частнйо собственности, частной инициативы.
Чернь захватила город, захватила власть, захватила страну. Город отомстил за себя.

Девочку) Хотели зарезать и съесть. Карамышеву и сына расстреляли.

Начальство бездарно, не заинтересовано в населении/, в том/, чтобы его поддержать.

Мы не похудели за осаду, мы высохли... Усохла за зиму на два пуда с гаком.

Она лежит раздетая. С отрубленным по торс ногами. Съели, может быть, сварили студень

Вера Инбер – племянница Троцкого

Фатализм развился невероятно.

Крандиевская (Она поставила Толстого на ноги)

Русские мягкотелы… Убей немцев. Убей их побольше. Это еврейский Иегова и кавказская кровная месть.

Когда я вижу людей, несущих хлеб, мне делается физически дурно.

Все писатели бежали.

И удерживаем немцев только пушечным мясом

Только начинаешь понимать – и финита ля комедиа

Я- никогда люди так остро не воспринимали природу, как в блокаду.

Вопросы Кинга и ответы Сталина по поводу роспуска Коминтерна циничны до наивности.

Самые храбрые, до отчаянности храбрые народы в Европе – это русские и сербы. Тех тож ена колени не поставишь.

Украл Шапиро. Неужели на них не будет управы?
Самое характерное в Петербурге – это его гордость.

Мы не старая Европа, которой напророчили закат

Много русских – фронт… много евреев – тыл.

«не уйдешь, велю загнать тебя в колхоз (Сталин – корове, анекдот)

Ахматова). Бежала от опасности, теперь она просто реэвакуированная, надо же создать пьедестал.

Д.Д. (Шостакович) трус.

Берут сейчас Берлин. Сколько жертв, сколько наших погибнет.

Коммунальность жилищ – это чудовищное изобретение советской власти.

За отсутствием других демократических свобод у нас есть свобода смерти, активная и пассивная: расстрел и самоубийство.

Партия и правительство человеку – крематорий.

А хочется досмотреть картину до конца

Убили Кирова. Кто и по какой линии?

Сюсюканье Горького невыносимо

Попав в Париж, надо было там и оставаться…

Какой-то Блейман смеет ругать Бунина. Бунина ругать!

У нас нет литературы, просто нет. Есть несколько книг, но литературы нет.

Старчаков: «Читаю Горького. Он просто глуп или это отсутствие культуры»

Тургеневу немного легче жилось, чем нам, на его глазах друзей пачками не расстреливали.

Кюстину нравился только Николай 1.

В каждом наркомате по предателю и шпиону. Пресса вся в руках предателей и шпионов.

Тот расстрелян, другой расстрелян… Люди произносят это совершенно спокойно, как говор\т: «Пошел в театр»

21 ноября. Играли в Филармонии 5 симфонию Шостаковича… «Ответил, и хорошо ответил».

«Выборы» Стыдно ставить взрослых людей в такое глупое, невероятно нелепое положение.

Морлоки хватают своих жертв. Жертвы исчезают

В течении 20 лет все эти члены правительства устраивали мор, голод, падежи скота, распродавали страну оптом и в розницу.

Ни о ком из арестованных ни звука.

Закрыли почти все церкви… Религия внушает большой страх или это масонская ненависть к Христу?

Молодежь. «С детства они привыкли к ужасу современной обстановки. Слова «арестован», «расстрелян» не производят ни малейшего впечатления. А каково нам, выросшим в Человеческой, а не звериной обстановке; впрочем, зачем я клевещу на бедных зверей».

Город замерзает за отсутствием угля и дров (1939)

Кольцов арестован. А уж вознесен был до небес.

Умер Мандельштам в ссылке. Кругом умирают, бесконечно болеют…

Мне представляется тело России покрытым гнойными нарывами

И вот мы, бедные люди ХХ века принуждены все время натыкаться на ХУ1-начало ХУ11

Сын Ахматовой обвиняется в покушении на Жданова

Палех в упадке. Арестован руководитель.

Пьют все/, пьяные везде. Валяются как скоты.

Созидать трудно, а разрушать – ой, как легко.

Обманули и создали ЧК из человеческих отбросов.

18 июня. Я бесконечно устала. Мне кажется, что каждое мое ночное дежурство берет у меня полгода жизни и килограмма два веса. Следующий день я лежу замертво между хождениями в столовую. Сегодня второй день, но и то еще я не отдохнула. Двадцать часов почти все время на ногах, работа неинтересная, начальство отвратительное. Не знаю, что и делать. Вообще что делать? Может быть, самое умное было бы копить денег на гроб, купить доски, заказать гроб; затем скопить достаточно хлеба, чтобы быть отпетой и похороненной по-человечески. И ждать смерти. Надо же смотреть в лицо действительности: если ничего не изменится, не случится чуда, если нас ждет второй год блокады и я буду так же питаться, как сейчас, я протяну еще самое большее три месяца. Я это чувствую по убыли физических сил. Это не мешает мне разоряться на книги: купила Еврипида второй том, второй том Ключевского, который Юрий увез и не вернул, ищу пятый том, нашла Стасюлевича два тома «Материалы к истории Средних веков». Эти книги я видела только у Е.И. Замятина; искала, но никогда у букинистов не видала. Сейчас же выплывают очень интересные книги у букиниста на Симеоновской, и я, вместо того чтобы копить на гроб, охочусь за книгами. Смешно. Одна бомбочка — и ничего не останется. И никто об этом не думает совсем. Фатализм развился невероятно. Жизнь за этот год блокады, бомбежек, артиллерийских обстрелов — фронта, одним словом, доказала с полной ясностью, очевидностью, что от судьбы не уйдешь. И никаких мер принимать не стоит, и бояться нечего, все равно смерть тебя найдет, если тебе положено погибнуть.

10 февраля.1942г. <…> В квартире 98 нашего дома жила некая Карамышева с дочкой Валей 12 лет и сыном-подростком ремесленником. Соседка рассказывает: «Я лежала больная, сестра была выходная, и я уговорила ее со мной побыть. Вдруг слышу, у Карамышевых страшный крик. Ну, говорю, Вальку стегают. Нет, кричат: спасите, спасите. Сестра бросилась к двери Карамышевых, стучит, ей не отворяют, а крик “спасите” всё пуще. Тут и другие соседи выбежали, все стучат в дверь, требуют открыть. Дверь отворилась, из нее выбежала девочка вся в крови, за ней Карамышева, руки тоже в крови, а Валька на гитаре играет и поет во все горло. Говорит: топор с печки на девочку упал. Управхоз рассказал сведения, выяснившиеся при допросе. Карамышева встретила у церкви девочку, которая просила милостыню. Она ее пригласила к себе, обещала покормить и дать десятку. Дома они распределили роли. Валя пела, чтобы заглушить крики, сын зажимал девочке рот. Сначала Карамышева думала оглушить девочку поленом, затем ударила по голове топором. Но девочку спасла плотная пуховая шапочка. Хотели зарезать и съесть. Карамышеву и сына расстреляли. Дочку поместили в спецшколу. От нее узнали все подробности, рассказ управдома Ивана Михеевича». <…>

Но интереснее всего будет будущему историку наблюдать за тем, как жизнь и история вносят свои поправки в утопический бред ленинских начинаний. Без аннексий и контрибуций — завершилось умыканием Дрезденской галереи, не говоря уж о Западной Украине и прочем. Миф об уничтожении денег, бесплатных квартирах и трамваях... — а доигрались до коммерческих магазинов, на позорище всему миру. Расстрелы офицеров за погоны — и генералиссимус Сталин. Очень все это любопытно и смешно — «когда бы не было так грустно».