Американха

“You are the absolute love of my life,” he’d written in her last birthday card — and yet there was cement in her soul.

She was not curvy or big-boned; she was fat, it was the only word that felt true. And she had ignored, too, the cement in her soul.

Her first love, her first lover, the only person with whom she had never felt the need to explain herself

Обинзе надеялся, что у него задребезжит телефон, и эта надежда ему натирала

Рассказала Кёрту о своей школьной влюбленности Мофе, но об Обинзе — ни звука. Казалось кощунством обсуждать Обинзе, именовать его своим «бывшим» — до чего же легкомысленное слово, не говорит ни о чем и ничего не значит

Поначалу она дала себе месяц. Месяц, чтобы омерзение к себе улетучилось, а затем она позвонит Обинзе. Но месяц прошел, а она по-прежнему держала Обинзе впаянным в молчание, затыкала кляпом свой ум, чтобы думать об Обинзе как можно меньше.

Пожалела, что не рассказала Гинике о тренере по теннису, что не поехала прямиком к Гинике домой, но теперь уж поздно, отвращение к себе затвердело внутри. Ифемелу никогда не сможет слепить фразы, чтобы изложить эту историю.

Частенько посреди чтения или еды она чувствовала сокрушительную нужду поплакать, и появлялись слезы, рыдания драли ей горло. Она отключила звонок на телефоне

По временам она просыпалась, мечась, беспомощная, и видела перед собой, позади себя и вокруг полную безнадежность. Она знала, что нет никакого смысла быть здесь, живой, но сил обдумать предметно, как именно с собой покончить, у нее не находилось.

Каждое утро она просыпалась осоловевшей, мешкотной от печали, устрашенной бесконечной протяженностью грядущего дня. Все загустело. Ее заглотило, она потерялась в вязком тумане, ее заволокло супом пустоты. Между ней и тем, что ей полагалось чувствовать, зияла брешь. Ифемелу ничто не заботило

Обинзе звонил много раз, но она не снимала трубку. Она стирала его непрослушанные сообщения и его нечитаные письма, дала себе тонуть, тонуть быстро, и вытащить себя не могла

Она была обескровлена, отстранена, она плавала в мире, где тьма сходила слишком рано, и все вокруг бродили под бременем пальто, сплющенные отсутствием света.

Было в нем что-то легче эго, но темнее неуверенности, чему нужна была постоянная подпитка, полировка, вощение.

Над Британскими островами дул ветер, столь провонявший страхом перед беженцами, что он заражал всех паникой неотвратимого рока, и потому статей насочиняли — и их было кому читать — попросту и напористо, будто писавшие жили в мире, где настоящее не связано с прошлым, и никто не мыслит теперешний наплыв в Британию черных и коричневых людей из стран, созданных Британией, нормальным ходом истории.

- Роман, верно? О чем?

Почему люди вечно спрашивают "О чем?", будто роман непременно о чем-то одном?

— Конечно, нет. Ты свою жизнь любишь, — сказала она.
— Я свою жизнь живу.

Достаточно быть испаноговорящим, но не из Испании, — и вуаля, твоя раса называется «латиноамериканец».

А ты кто такая, чтобы судить? Чем это отличается от тебя и твоего богатого белого в Америке? Получила бы ты штатовское гражданство, если б не он? Как ты работу в Америке нашла? Давай прекращай эту ерунду. Перестань заноситься!

Она уже не была уверена, что в Лагосе новое, а что — новое в ней самой.